Нилычем
мы слегка раскланялись, но молча и почему-то не пожали друг другу руки.
Шигалев начал наконец смотреть на меня строго и нахмуренно, с самою наивною
уверенностию, что я вдруг встану и уйду. Наконец Шатов привстал со стула, и
все тоже вдруг вскочили. Они вышли не прощаясь, только Шигалев уже в дверях
сказал провожавшему Шатову:
- Помните, что вы обязаны отчетом.
- Наплевать на ваши отчеты и никакому чорту я не обязан, - проводил его
Шатов и запер дверь на крюк.
- Кулики! - сказал он, поглядев на меня и как-то криво усмехнувшись.
Лицо у него было сердитое, и странно мне было, что он сам заговорил.
Обыкновенно случалось прежде, всегда, когда я заходил к нему (впрочем очень
редко), что он нахмуренно садился в угол, сердито отвечал и только после
долгого времени совершенно оживлялся и начинал говорить с удовольствием.
Зато, прощаясь, опять всякий раз, непременно нахмуривался и выпускал вас,
точно выживал от себя своего личного неприятеля.
- Я у этого Алексея Нилыча вчера чай пил, - заметил я; - он, кажется,
помешан на атеизме.
- Русский атеизм никогда дальше каламбура не заходил, - проворчал
Шатов, вставляя новую свечу вместо прежнего огарка.
- Нет, этот, мне показалось, не каламбурщик; он и просто говорить,
кажется, не умеет, не то что каламбурить.
- Люди из бумажки; от лакейства мысли все это, - спокойно заметил
Шатов, присев в углу на стуле и упершись обеими ладонями в колени.
- Ненависть тоже тут есть, - произнес он, помолчав с минуту; - они
первые были бы страшно несчастливы, если бы Россия как-нибудь вдруг
перестроилась, хотя бы даже на их лад, и как-нибудь вдруг стала безмерно
богата и счастлива. Некого было бы им тогда ненавидеть, не на кого плевать,
не над чем издеваться! Тут одна только животная, бесконечная ненависть к
России, в организм въевшаяся... И никаких невидимых миру слез из-под
видимого смеха тут нету! Никогда еще не было сказано на Руси более
фальшивого слова, как про эти незримые слезы! - вскричал он почти с яростью.
- Ну уж это вы бог знает что! - засмеялся я.
- А вы - "умеренный либерал", - усмехнулся и Шатов. - Знаете, -
подхватил он вдруг, - я, может, и сморозил про "лакейство мысли"; вы верно
мне тотчас же скажете: "Это ты родился от лакея, а я не лакей".
- Вовсе я не хотел сказать... что вы!
- Да вы не извиняйтесь, я вас не боюсь. Тогда я только от лакея
родился, а теперь и сам стал лакеем, таким же как и вы. Наш русский либерал
прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому-нибудь сапоги вычистить.
- Какие сапоги? Что за аллегория?
- Какая тут аллегория! Вы, я вижу, смеетесь... Степан Трофимович правду
сказал, что я под камнем лежу, раздавлен, да не задавлен, и только корчусь;
это он хорошо сравнил.
- Степан Трофимович уверяет, что вы помешались на немцах, - смеялся я,
- мы с немцев все же что-нибудь да стащили себе в карман.
- Двугривенный взяли, а сто рублей своих отдали.
С минуту мы помолчали.
- А это он в Америке себе належал.
- Кто? Что належал?
- Я про Кириллова. Мы с ним там четыре месяца в избе на полу пролежали.
- Да разве вы ездили в Америку? - удивился я; - вы никогда не говорили.
- Чего рассказывать. Третьего года мы отправились втроем на
эмигрантском пароходе в Американские Штаты на последние деньжишки, "чт
мы слегка раскланялись, но молча и почему-то не пожали друг другу руки.
Шигалев начал наконец смотреть на меня строго и нахмуренно, с самою наивною
уверенностию, что я вдруг встану и уйду. Наконец Шатов привстал со стула, и
все тоже вдруг вскочили. Они вышли не прощаясь, только Шигалев уже в дверях
сказал провожавшему Шатову:
- Помните, что вы обязаны отчетом.
- Наплевать на ваши отчеты и никакому чорту я не обязан, - проводил его
Шатов и запер дверь на крюк.
- Кулики! - сказал он, поглядев на меня и как-то криво усмехнувшись.
Лицо у него было сердитое, и странно мне было, что он сам заговорил.
Обыкновенно случалось прежде, всегда, когда я заходил к нему (впрочем очень
редко), что он нахмуренно садился в угол, сердито отвечал и только после
долгого времени совершенно оживлялся и начинал говорить с удовольствием.
Зато, прощаясь, опять всякий раз, непременно нахмуривался и выпускал вас,
точно выживал от себя своего личного неприятеля.
- Я у этого Алексея Нилыча вчера чай пил, - заметил я; - он, кажется,
помешан на атеизме.
- Русский атеизм никогда дальше каламбура не заходил, - проворчал
Шатов, вставляя новую свечу вместо прежнего огарка.
- Нет, этот, мне показалось, не каламбурщик; он и просто говорить,
кажется, не умеет, не то что каламбурить.
- Люди из бумажки; от лакейства мысли все это, - спокойно заметил
Шатов, присев в углу на стуле и упершись обеими ладонями в колени.
- Ненависть тоже тут есть, - произнес он, помолчав с минуту; - они
первые были бы страшно несчастливы, если бы Россия как-нибудь вдруг
перестроилась, хотя бы даже на их лад, и как-нибудь вдруг стала безмерно
богата и счастлива. Некого было бы им тогда ненавидеть, не на кого плевать,
не над чем издеваться! Тут одна только животная, бесконечная ненависть к
России, в организм въевшаяся... И никаких невидимых миру слез из-под
видимого смеха тут нету! Никогда еще не было сказано на Руси более
фальшивого слова, как про эти незримые слезы! - вскричал он почти с яростью.
- Ну уж это вы бог знает что! - засмеялся я.
- А вы - "умеренный либерал", - усмехнулся и Шатов. - Знаете, -
подхватил он вдруг, - я, может, и сморозил про "лакейство мысли"; вы верно
мне тотчас же скажете: "Это ты родился от лакея, а я не лакей".
- Вовсе я не хотел сказать... что вы!
- Да вы не извиняйтесь, я вас не боюсь. Тогда я только от лакея
родился, а теперь и сам стал лакеем, таким же как и вы. Наш русский либерал
прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому-нибудь сапоги вычистить.
- Какие сапоги? Что за аллегория?
- Какая тут аллегория! Вы, я вижу, смеетесь... Степан Трофимович правду
сказал, что я под камнем лежу, раздавлен, да не задавлен, и только корчусь;
это он хорошо сравнил.
- Степан Трофимович уверяет, что вы помешались на немцах, - смеялся я,
- мы с немцев все же что-нибудь да стащили себе в карман.
- Двугривенный взяли, а сто рублей своих отдали.
С минуту мы помолчали.
- А это он в Америке себе належал.
- Кто? Что належал?
- Я про Кириллова. Мы с ним там четыре месяца в избе на полу пролежали.
- Да разве вы ездили в Америку? - удивился я; - вы никогда не говорили.
- Чего рассказывать. Третьего года мы отправились втроем на
эмигрантском пароходе в Американские Штаты на последние деньжишки, "чт