обы
испробовать на себе жизнь американского рабочего и таким образом личным
опытом проверить на себе состояние человека в самом тяжелом его общественном
положении". Вот с какою целью мы отправились.
- Господи! - засмеялся я, - да вы бы лучше для этого куда-нибудь в
губернию нашу отправились в страдную пору, "чтоб испытать личным опытом", а
то понесло в Америку!
- Мы там нанялись в работники к одному эксплуататору; всех нас русских
собралось у него человек шесть, - студенты, даже помещики из своих поместий,
даже офицеры были, и все с тою же величественною целью. Ну и работали,
мокли, мучились, уставали, наконец я и Кириллов ушли - заболели, не
выдержали. Эксплуататор-хозяин нас при расчете обсчитал, вместо тридцати
долларов по условию заплатил мне восемь, а ему пятнадцать; тоже и бивали нас
там не раз. Ну тут-то без работы мы и пролежали с Кирилловым в городишке на
полу четыре месяца рядом; он об одном думал, а я о другом.
- Неужто хозяин вас бил, это в Америке-то? Ну как должно быть вы ругали
его!
- Ничуть. Мы, напротив, тотчас решили с Кирилловым, что "мы, русские,
пред американцами маленькие ребятишки, и нужно родиться в Америке или по
крайней мере сжиться долгими годами с американцами, чтобы стать с ними в
уровень". Да что: когда с нас за копеечную вещь спрашивали по доллару, то мы
платили не только с удовольствием, но даже с увлечением. Мы все хвалили:
спиритизм, закон Линча, револьверы, бродяг. Раз мы едем, а человек полез в
мой карман, вынул мою головную щетку и стал причесываться; мы только
переглянулись с Кирилловым и решили, что это хорошо и что это нам очень
нравится...
- Странно, что это у нас не только заходит в голову, но и исполняется,
- заметил я.
- Люди из бумажки, - повторил Шатов.
- Но однако ж переплывать океан на эмигрантском пароходе, в неизвестную
землю, хотя бы и с целью "узнать личным опытом" и т. д. - в этом ей богу
есть как будто какая-то великодушная твердость... Да как же вы оттуда
выбрались?
- Я к одному человеку в Европу написал, и он мне прислал сто рублей.
Шатов, разговаривая, все время по обычаю своему упорно смотрел в землю,
даже когда и горячился. Тут же вдруг поднял голову:
- А хотите знать имя человека?
- Кто же таков?
- Николай Ставрогин.
Он вдруг встал, повернулся к своему липовому письменному столу и начал
на нем что-то шарить. У нас ходил неясный, но достоверный слух, что жена его
некоторое время находилась в связи с Николаем Ставрогиным в Париже и именно
года два тому назад, значит, когда Шатов был в Америке, - правда, уже давно
после того как оставила его в Женеве. "Если так, то зачем же его дернуло
теперь с именем вызваться и размазывать?" подумалось мне.
- Я еще ему по сих пор не отдал, - оборотился он ко мне вдруг опять и,
поглядев на меня пристально, уселся на прежнее место в углу и отрывисто
спросил совсем уже другим голосом:
- Вы конечно зачем-то пришли; что вам надо?
Я тотчас же рассказал все, в точном историческом порядке, и прибавил,
что хоть я теперь и успел одуматься после давешней горячки, но еще более
спутался: понял, что тут что-то очень важное для Лизаветы Николаевны, крепко
желал бы помочь, но вся беда в том, что не только не знаю, как сдержать
данное ей обещание, но даже не понимаю теперь, что именно ей обещал. Затем
внушительно подтвердил ему еще р
испробовать на себе жизнь американского рабочего и таким образом личным
опытом проверить на себе состояние человека в самом тяжелом его общественном
положении". Вот с какою целью мы отправились.
- Господи! - засмеялся я, - да вы бы лучше для этого куда-нибудь в
губернию нашу отправились в страдную пору, "чтоб испытать личным опытом", а
то понесло в Америку!
- Мы там нанялись в работники к одному эксплуататору; всех нас русских
собралось у него человек шесть, - студенты, даже помещики из своих поместий,
даже офицеры были, и все с тою же величественною целью. Ну и работали,
мокли, мучились, уставали, наконец я и Кириллов ушли - заболели, не
выдержали. Эксплуататор-хозяин нас при расчете обсчитал, вместо тридцати
долларов по условию заплатил мне восемь, а ему пятнадцать; тоже и бивали нас
там не раз. Ну тут-то без работы мы и пролежали с Кирилловым в городишке на
полу четыре месяца рядом; он об одном думал, а я о другом.
- Неужто хозяин вас бил, это в Америке-то? Ну как должно быть вы ругали
его!
- Ничуть. Мы, напротив, тотчас решили с Кирилловым, что "мы, русские,
пред американцами маленькие ребятишки, и нужно родиться в Америке или по
крайней мере сжиться долгими годами с американцами, чтобы стать с ними в
уровень". Да что: когда с нас за копеечную вещь спрашивали по доллару, то мы
платили не только с удовольствием, но даже с увлечением. Мы все хвалили:
спиритизм, закон Линча, револьверы, бродяг. Раз мы едем, а человек полез в
мой карман, вынул мою головную щетку и стал причесываться; мы только
переглянулись с Кирилловым и решили, что это хорошо и что это нам очень
нравится...
- Странно, что это у нас не только заходит в голову, но и исполняется,
- заметил я.
- Люди из бумажки, - повторил Шатов.
- Но однако ж переплывать океан на эмигрантском пароходе, в неизвестную
землю, хотя бы и с целью "узнать личным опытом" и т. д. - в этом ей богу
есть как будто какая-то великодушная твердость... Да как же вы оттуда
выбрались?
- Я к одному человеку в Европу написал, и он мне прислал сто рублей.
Шатов, разговаривая, все время по обычаю своему упорно смотрел в землю,
даже когда и горячился. Тут же вдруг поднял голову:
- А хотите знать имя человека?
- Кто же таков?
- Николай Ставрогин.
Он вдруг встал, повернулся к своему липовому письменному столу и начал
на нем что-то шарить. У нас ходил неясный, но достоверный слух, что жена его
некоторое время находилась в связи с Николаем Ставрогиным в Париже и именно
года два тому назад, значит, когда Шатов был в Америке, - правда, уже давно
после того как оставила его в Женеве. "Если так, то зачем же его дернуло
теперь с именем вызваться и размазывать?" подумалось мне.
- Я еще ему по сих пор не отдал, - оборотился он ко мне вдруг опять и,
поглядев на меня пристально, уселся на прежнее место в углу и отрывисто
спросил совсем уже другим голосом:
- Вы конечно зачем-то пришли; что вам надо?
Я тотчас же рассказал все, в точном историческом порядке, и прибавил,
что хоть я теперь и успел одуматься после давешней горячки, но еще более
спутался: понял, что тут что-то очень важное для Лизаветы Николаевны, крепко
желал бы помочь, но вся беда в том, что не только не знаю, как сдержать
данное ей обещание, но даже не понимаю теперь, что именно ей обещал. Затем
внушительно подтвердил ему еще р