аз, что она не хотела и не думала его
обманывать, что тут вышло какое-то недоразумение и что она очень огорчена
его необыкновенным давешним уходом.
Он очень внимательно выслушал.
- Может быть, я, по моему обыкновению, действительно давеча глупость
сделал... Ну, если она сама не поняла, отчего я так ушел, так... ей же
лучше.
Он встал, подошел к двери, приотворил ее и стал слушать на лестницу.
- Вы желаете эту особу сами увидеть?
- Этого-то и надо, да как это сделать? - вскочил я обрадовавшись.
- А просто пойдемте, пока одна сидит. Он придет, так изобьет ее, коли
узнает, что мы приходили. Я часто хожу потихоньку. Я его давеча прибил,
когда он опять ее бить начал.
- Что вы это?
- Именно; за волосы от нее отволок; он было хотел меня за это
отколотить, да я испугал его, тем и кончилось. Боюсь, пьяный воротится,
припомнит - крепко ее за то исколотит.
Мы тотчас же сошли вниз.
V.
Дверь к Лебядкиным была только притворена, а не заперта, и мы вошли
свободно. Все помещение их состояло из двух гаденьких небольших комнаток, с
закоптелыми стенами, на которых буквально висели клочьями грязные обои. Тут
когда-то несколько лет содержалась харчевня, пока хозяин Филиппов не перенес
ее в новый дом. Остальные, бывшие под харчевней комнаты, были теперь
заперты, а эти две достались Лебядкину. Мебель состояла из простых лавок и
тесовых столов, кроме одного лишь старого кресла без ручки. Во второй
комнате в углу стояла кровать под ситцевым одеялом, принадлежавшая m-lle
Лебядкиной, сам же капитан, ложась на ночь, валился каждый раз на пол,
нередко в чем был. Везде было накрошено, насорено, намочено; большая,
толстая, вся мокрая тряпка лежала в первой комнате посреди пола и тут же в
той же луже старый истоптанный башмак. Видно было, что тут никто ничем не
занимается; печи не топятся, кушанье не готовится; самовара даже у них не
было, как подробнее рассказал Шатов. Капитан приехал с сестрой совершенно
нищим и, как говорил Липутин, действительно сначала ходил по иным домам
побираться; но получив неожиданно деньги, тотчас же запил и совсем ошалел от
вина, так что ему было уже не до хозяйства.
M-lle Лебядкина, которую я так желал видеть, смирно и неслышно сидела
во второй комнате в углу, за тесовым кухонным столом, на лавке. Она нас не
окликнула, когда мы отворяли дверь, не двинулась даже с места. Шатов
говорил, что у них и дверь не запирается, а однажды так настежь в сени всю
ночь и простояла. При свете тусклой тоненькой свечки в железном подсвечнике,
я разглядел женщину лет может быть тридцати, болезненно-худощавую, одетую в
темное старенькое ситцевое платье, с ничем не прикрытою длинною шеей и с
жиденькими темными волосами, свернутыми на затылке в узелок, толщиной в
кулачек двухлетнего ребенка. Она посмотрела на нас довольно весело; кроме
подсвечника, пред нею на столе находилось маленькое деревенское зеркальце,
старая колода карт, истрепанная книжка какого-то песенника и немецкая белая
булочка, от которой было уже раз или два откушено. Заметно было, что m-lle
Лебядкина белится и румянится и губы чем-то мажет. Сурмит тоже брови и без
того длинные, тонкие и темные. На узком и высоком лбу ее, несмотря на
белила, довольно резко обозначались три длинные морщинки. Я уже знал, что
она хромая, но в этот раз при нас она не вс
обманывать, что тут вышло какое-то недоразумение и что она очень огорчена
его необыкновенным давешним уходом.
Он очень внимательно выслушал.
- Может быть, я, по моему обыкновению, действительно давеча глупость
сделал... Ну, если она сама не поняла, отчего я так ушел, так... ей же
лучше.
Он встал, подошел к двери, приотворил ее и стал слушать на лестницу.
- Вы желаете эту особу сами увидеть?
- Этого-то и надо, да как это сделать? - вскочил я обрадовавшись.
- А просто пойдемте, пока одна сидит. Он придет, так изобьет ее, коли
узнает, что мы приходили. Я часто хожу потихоньку. Я его давеча прибил,
когда он опять ее бить начал.
- Что вы это?
- Именно; за волосы от нее отволок; он было хотел меня за это
отколотить, да я испугал его, тем и кончилось. Боюсь, пьяный воротится,
припомнит - крепко ее за то исколотит.
Мы тотчас же сошли вниз.
V.
Дверь к Лебядкиным была только притворена, а не заперта, и мы вошли
свободно. Все помещение их состояло из двух гаденьких небольших комнаток, с
закоптелыми стенами, на которых буквально висели клочьями грязные обои. Тут
когда-то несколько лет содержалась харчевня, пока хозяин Филиппов не перенес
ее в новый дом. Остальные, бывшие под харчевней комнаты, были теперь
заперты, а эти две достались Лебядкину. Мебель состояла из простых лавок и
тесовых столов, кроме одного лишь старого кресла без ручки. Во второй
комнате в углу стояла кровать под ситцевым одеялом, принадлежавшая m-lle
Лебядкиной, сам же капитан, ложась на ночь, валился каждый раз на пол,
нередко в чем был. Везде было накрошено, насорено, намочено; большая,
толстая, вся мокрая тряпка лежала в первой комнате посреди пола и тут же в
той же луже старый истоптанный башмак. Видно было, что тут никто ничем не
занимается; печи не топятся, кушанье не готовится; самовара даже у них не
было, как подробнее рассказал Шатов. Капитан приехал с сестрой совершенно
нищим и, как говорил Липутин, действительно сначала ходил по иным домам
побираться; но получив неожиданно деньги, тотчас же запил и совсем ошалел от
вина, так что ему было уже не до хозяйства.
M-lle Лебядкина, которую я так желал видеть, смирно и неслышно сидела
во второй комнате в углу, за тесовым кухонным столом, на лавке. Она нас не
окликнула, когда мы отворяли дверь, не двинулась даже с места. Шатов
говорил, что у них и дверь не запирается, а однажды так настежь в сени всю
ночь и простояла. При свете тусклой тоненькой свечки в железном подсвечнике,
я разглядел женщину лет может быть тридцати, болезненно-худощавую, одетую в
темное старенькое ситцевое платье, с ничем не прикрытою длинною шеей и с
жиденькими темными волосами, свернутыми на затылке в узелок, толщиной в
кулачек двухлетнего ребенка. Она посмотрела на нас довольно весело; кроме
подсвечника, пред нею на столе находилось маленькое деревенское зеркальце,
старая колода карт, истрепанная книжка какого-то песенника и немецкая белая
булочка, от которой было уже раз или два откушено. Заметно было, что m-lle
Лебядкина белится и румянится и губы чем-то мажет. Сурмит тоже брови и без
того длинные, тонкие и темные. На узком и высоком лбу ее, несмотря на
белила, довольно резко обозначались три длинные морщинки. Я уже знал, что
она хромая, но в этот раз при нас она не вс