и падал духом. Это было нечто такое, чего он уже
более всего стыдился, и о чем никак не хотел заговорить даже со мной;
напротив при случае лгал и вилял предо мной, как маленький мальчик; а между
тем сам же посылал за мною ежедневно, двух часов без меня пробыть не мог,
нуждаясь во мне как в воде или в воздухе.
Такое поведение оскорбляло несколько мое самолюбие. Само собою
разумеется, что я давно уже угадал про себя эту главную тайну его и видел
все насквозь. По глубочайшему тогдашнему моему убеждению, обнаружение этой
тайны, этой главной заботы Степана Трофимовича, не прибавило бы ему чести, и
потому я, как человек еще молодой, несколько негодовал на грубость чувств
его и на некрасивость некоторых его подозрений. Сгоряча, - и признаюсь, от
скуки быть конфидентом, - я, может быть, слишком обвинял его. По жестокости
моей я добивался его собственного признания предо мною во всем, хотя впрочем
и допускал, что признаваться в иных вещах пожалуй и затруднительно. Он тоже
меня насквозь понимал, то-есть ясно видел, что я понимаю его насквозь и даже
злюсь на него, и сам злился на меня за то, что я злюсь на него и понимаю его
насквозь. Пожалуй раздражение мое было мелко и глупо; но взаимное уединение
чрезвычайно иногда вредит истинной дружбе. С известной точки он верно
понимал некоторые стороны своего положения и даже весьма тонко определял его
в тех пунктах, в которых таиться не находил нужным.
- О, такова ли она была тогда! - проговаривался он иногда мне о Варваре
Петровне. - Такова ли она была прежде, когда мы с нею говорили... Знаете ли
вы, что тогда она умела еще говорить? Можете ли вы поверить, что у нее тогда
были мысли, свои мысли. Теперь все переменилось! Она говорит, что все это
одна только старинная болтовня! Она презирает прежнее... Теперь она какой-то
приказчик, эконом, ожесточенный человек, и все сердится...
- За что же ей теперь сердиться, когда вы исполнили ее требование? -
возразил я ему.
Он тонко посмотрел на меня.
- Cher ami, если б я не согласился, она бы рассердилась ужасно,
ужа-а-сно! но все-таки менее чем теперь, когда я согласился.
Этим словечком своим он остался доволен, и мы роспили в тот вечер
бутылочку. Но это было только мгновение; на другой день он был ужаснее и
угрюмее чем когда-либо.
Но всего более досадовал я на него за то, что он не решался даже пойти
сделать необходимый визит приехавшим Дроздовым, для возобновления
знакомства, чего, как слышно, они и сами желали, так как спрашивали уже о
нем, о чем и он тосковал каждодневно. О Лизавете Николаевне он говорил с
каким-то непонятным для меня восторгом. Без сомнения, он вспоминал в ней
ребенка, которого так когда-то любил; но кроме того он, неизвестно почему,
воображал, что тотчас же найдет подле нее облегчение всем своим настоящим
мукам и даже разрешит свои важнейшие сомнения. В Лизавете Николаевне он
предполагал встретить какое-то необычайное существо. И все-таки к ней не
шел, хотя и каждый день собирался, Главное было в том, что мне самому ужасно
хотелось тогда быть ей представленным и отрекомендованным, в чем мог я
рассчитывать единственно на одного лишь Степана Трофимовича. Чрезвычайное
впечатление производили на меня тогда частые встречи мои с нею, разумеется
на улице, - когда она выезжала прогуливаться верхом, в амазонке и на
прекрасном коне, в сопровождении та
более всего стыдился, и о чем никак не хотел заговорить даже со мной;
напротив при случае лгал и вилял предо мной, как маленький мальчик; а между
тем сам же посылал за мною ежедневно, двух часов без меня пробыть не мог,
нуждаясь во мне как в воде или в воздухе.
Такое поведение оскорбляло несколько мое самолюбие. Само собою
разумеется, что я давно уже угадал про себя эту главную тайну его и видел
все насквозь. По глубочайшему тогдашнему моему убеждению, обнаружение этой
тайны, этой главной заботы Степана Трофимовича, не прибавило бы ему чести, и
потому я, как человек еще молодой, несколько негодовал на грубость чувств
его и на некрасивость некоторых его подозрений. Сгоряча, - и признаюсь, от
скуки быть конфидентом, - я, может быть, слишком обвинял его. По жестокости
моей я добивался его собственного признания предо мною во всем, хотя впрочем
и допускал, что признаваться в иных вещах пожалуй и затруднительно. Он тоже
меня насквозь понимал, то-есть ясно видел, что я понимаю его насквозь и даже
злюсь на него, и сам злился на меня за то, что я злюсь на него и понимаю его
насквозь. Пожалуй раздражение мое было мелко и глупо; но взаимное уединение
чрезвычайно иногда вредит истинной дружбе. С известной точки он верно
понимал некоторые стороны своего положения и даже весьма тонко определял его
в тех пунктах, в которых таиться не находил нужным.
- О, такова ли она была тогда! - проговаривался он иногда мне о Варваре
Петровне. - Такова ли она была прежде, когда мы с нею говорили... Знаете ли
вы, что тогда она умела еще говорить? Можете ли вы поверить, что у нее тогда
были мысли, свои мысли. Теперь все переменилось! Она говорит, что все это
одна только старинная болтовня! Она презирает прежнее... Теперь она какой-то
приказчик, эконом, ожесточенный человек, и все сердится...
- За что же ей теперь сердиться, когда вы исполнили ее требование? -
возразил я ему.
Он тонко посмотрел на меня.
- Cher ami, если б я не согласился, она бы рассердилась ужасно,
ужа-а-сно! но все-таки менее чем теперь, когда я согласился.
Этим словечком своим он остался доволен, и мы роспили в тот вечер
бутылочку. Но это было только мгновение; на другой день он был ужаснее и
угрюмее чем когда-либо.
Но всего более досадовал я на него за то, что он не решался даже пойти
сделать необходимый визит приехавшим Дроздовым, для возобновления
знакомства, чего, как слышно, они и сами желали, так как спрашивали уже о
нем, о чем и он тосковал каждодневно. О Лизавете Николаевне он говорил с
каким-то непонятным для меня восторгом. Без сомнения, он вспоминал в ней
ребенка, которого так когда-то любил; но кроме того он, неизвестно почему,
воображал, что тотчас же найдет подле нее облегчение всем своим настоящим
мукам и даже разрешит свои важнейшие сомнения. В Лизавете Николаевне он
предполагал встретить какое-то необычайное существо. И все-таки к ней не
шел, хотя и каждый день собирался, Главное было в том, что мне самому ужасно
хотелось тогда быть ей представленным и отрекомендованным, в чем мог я
рассчитывать единственно на одного лишь Степана Трофимовича. Чрезвычайное
впечатление производили на меня тогда частые встречи мои с нею, разумеется
на улице, - когда она выезжала прогуливаться верхом, в амазонке и на
прекрасном коне, в сопровождении та