самую наивную поэзию и при этом на психологию. Он описывал
гибель одного парохода, где-то у английского берега, чему сам был свидетелем
и видел, как спасали погибавших и вытаскивали утопленников. Вся статья эта,
довольно длинная и многоречивая, написана была единственно с целию выставить
себя самого. Так и читалось между строками: "Интересуйтесь мною, смотрите,
каков я был в эти минуты. Зачем вам это море, буря, скалы, разбитые щепки
корабля? Я ведь достаточно описал вам все это моим могучим пером. Чего вы
смотрите на эту утопленницу с мертвым ребенком в мертвых руках? Смотрите
лучше на меня, как я не вынес этого зрелища и от него отвернулся. Вот я стал
спиной; вот я в ужасе и не в силах оглянуться назад; я жмурю глаза - не
правда ли, как это интересно?" Когда я передал мое мнение о статье
Кармазинова Степану Трофимовичу, он со мной согласился.
Когда пошли у нас недавние слухи, что приедет Кармазинов, я,
разумеется, ужасно пожелал его увидать и, если возможно, с ним
познакомиться. Я знал, что мог бы это сделать чрез Степана Трофимовича; они
когда-то были друзьями. И вот вдруг я встречаюсь с ним на перекрестке. Я
тотчас узнал его; мне уже его показали дня три тому назад, когда он проезжал
в коляске с губернаторшей.
Это был очень невысокий, чопорный старичок, лет впрочем не более
пятидесяти пяти, с довольно румяным личиком, с густыми седенькими
локончиками, выбившимися из под круглой цилиндрической шляпы и завивавшимися
около чистеньких, розовеньких, маленьких ушков его. Чистенькое личика его
было несовсем красиво, с тонкими, длинными, хитро сложенными губами, с
несколько мясистым носом и с востренькими, умными, маленькими глазками. Он
был одет как-то ветхо, в каком-то плаще в накидку, какой например носили бы
в этот сезон где-нибудь в Швейцарии или в Северной Италии. Но по крайней
мере все мелкие вещицы его костюма: запоночки, воротнички, пуговки,
черепаховый лорнет на черной тоненькой ленточке, перстенек, непременно были
такие же, как и у людей безукоризненно хорошего тона. Я уверен, что летом он
ходит непременно в каких-нибудь цветных, плюнелевых ботиночках с
перламутровыми пуговками сбоку. Когда мы столкнулись, он приостановился на
повороте улицы и осматривался со вниманием. Заметив, что я любопытна смотрю
на него, он медовым, хотя несколько крикливым голоском, спросил меня:
- Позвольте узнать, как мне ближе выйти на Быкову улицу?
- На Быкову улицу? Да это здесь, сейчас же, - вскричал я в
необыкновенном волнении. - Все прямо по этой улице к потом второй поворот
налево.
- Очень вам благодарен.
Проклятие на эту минуту: я, кажется, оробел и смотрел подобострастно!
Он мигом все это заметил и конечно тотчас же все узнал, то-есть узнал, что
мне уже известно, кто он такой, что я его читал и благоговел пред ним с
самого детства, что я теперь оробел и смотрю подобострастно. Он улыбнулся,
кивнул еще раз головой и пошел прямо, как я указал ему. Не знаю для чего я
поворотил за ним назад; не знаю для чего я пробежал подле него десять шагов.
Он вдруг опять остановился.
- А не могли бы вы мне указать, где здесь всего ближе стоят
извозчики?-прокричал он мне опять.
Скверный крик; скверный голос!
- Извозчики? извозчики всего ближе отсюда... у собора стоят, там всегда
стоят, - и вот я чуть было не пов
гибель одного парохода, где-то у английского берега, чему сам был свидетелем
и видел, как спасали погибавших и вытаскивали утопленников. Вся статья эта,
довольно длинная и многоречивая, написана была единственно с целию выставить
себя самого. Так и читалось между строками: "Интересуйтесь мною, смотрите,
каков я был в эти минуты. Зачем вам это море, буря, скалы, разбитые щепки
корабля? Я ведь достаточно описал вам все это моим могучим пером. Чего вы
смотрите на эту утопленницу с мертвым ребенком в мертвых руках? Смотрите
лучше на меня, как я не вынес этого зрелища и от него отвернулся. Вот я стал
спиной; вот я в ужасе и не в силах оглянуться назад; я жмурю глаза - не
правда ли, как это интересно?" Когда я передал мое мнение о статье
Кармазинова Степану Трофимовичу, он со мной согласился.
Когда пошли у нас недавние слухи, что приедет Кармазинов, я,
разумеется, ужасно пожелал его увидать и, если возможно, с ним
познакомиться. Я знал, что мог бы это сделать чрез Степана Трофимовича; они
когда-то были друзьями. И вот вдруг я встречаюсь с ним на перекрестке. Я
тотчас узнал его; мне уже его показали дня три тому назад, когда он проезжал
в коляске с губернаторшей.
Это был очень невысокий, чопорный старичок, лет впрочем не более
пятидесяти пяти, с довольно румяным личиком, с густыми седенькими
локончиками, выбившимися из под круглой цилиндрической шляпы и завивавшимися
около чистеньких, розовеньких, маленьких ушков его. Чистенькое личика его
было несовсем красиво, с тонкими, длинными, хитро сложенными губами, с
несколько мясистым носом и с востренькими, умными, маленькими глазками. Он
был одет как-то ветхо, в каком-то плаще в накидку, какой например носили бы
в этот сезон где-нибудь в Швейцарии или в Северной Италии. Но по крайней
мере все мелкие вещицы его костюма: запоночки, воротнички, пуговки,
черепаховый лорнет на черной тоненькой ленточке, перстенек, непременно были
такие же, как и у людей безукоризненно хорошего тона. Я уверен, что летом он
ходит непременно в каких-нибудь цветных, плюнелевых ботиночках с
перламутровыми пуговками сбоку. Когда мы столкнулись, он приостановился на
повороте улицы и осматривался со вниманием. Заметив, что я любопытна смотрю
на него, он медовым, хотя несколько крикливым голоском, спросил меня:
- Позвольте узнать, как мне ближе выйти на Быкову улицу?
- На Быкову улицу? Да это здесь, сейчас же, - вскричал я в
необыкновенном волнении. - Все прямо по этой улице к потом второй поворот
налево.
- Очень вам благодарен.
Проклятие на эту минуту: я, кажется, оробел и смотрел подобострастно!
Он мигом все это заметил и конечно тотчас же все узнал, то-есть узнал, что
мне уже известно, кто он такой, что я его читал и благоговел пред ним с
самого детства, что я теперь оробел и смотрю подобострастно. Он улыбнулся,
кивнул еще раз головой и пошел прямо, как я указал ему. Не знаю для чего я
поворотил за ним назад; не знаю для чего я пробежал подле него десять шагов.
Он вдруг опять остановился.
- А не могли бы вы мне указать, где здесь всего ближе стоят
извозчики?-прокричал он мне опять.
Скверный крик; скверный голос!
- Извозчики? извозчики всего ближе отсюда... у собора стоят, там всегда
стоят, - и вот я чуть было не пов