я сама ее приготовлю. Вам совсем не за чем. Все нужное будет
сказано и сделано, а вам туда не за чем. Для чего? Для какой роли? И сами не
ходите и писем не пишите. И ни слуху ни духу, прошу вас. Я тоже буду
молчать.
Она решительно не хотела объясняться и ушла видимо расстроенная.
Кажется, чрезмерная готовность Степана Трофимовича поразила ее. Увы, он
решительно не понимал своего положения, и вопрос еще не представился ему с
некоторых других точек зрения. Напротив явился какой-то новый тон, что-то
победоносное и легкомысленное. Он куражился:
- Это мне нравится!-восклицал он, останавливаясь предо мной и разводя
руками, - вы слышали? Она хочет довести до того, чтоб я, наконец, не
захотел. Ведь я тоже могу терпение потерять и... не захотеть! "Сидите и
нечего вам туда ходить", но почему я, наконец, непременно должен жениться?
Потому только, что у ней явилась смешная фантазия? Но я человек серьезный, и
могу не захотеть подчиняться праздным фантазиям взбалмошной женщины! У меня
есть обязанности к моему сыну и... и к самому себе! Я жертву приношупонимает
ли она это? Я, может быть, потому согласился, что мне наскучила жизнь и мне
все равно. Но она может меня раздражить, и тогда мне будет уже не все равно;
я обижусь и откажусь. Et enfin, le ridicule... Что скажут в клубе? Что
скажет... Липутин? "Может, ничего еще и не будет" - каково! Но ведь это
верх! Это уж... это что же такое? - Je suis un forзat, un Badinguet, un
припертый к стене человек!..
И в то же время какое-то капризное самодовольствие, что-то
легкомысленно-игривое проглядывало среди всех этих жалобных восклицаний.
Вечером мы опять выпили.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Чужие грехи.
I.
Прошло с неделю, и дело начало несколько раздвигаться.
Замечу вскользь, что в эту несчастную неделю я вынес много тоски, -
оставаясь почти безотлучно подле бедного сосватанного друга моего, в
качестве ближайшего его конфидента. Тяготил его, главное, стыд, хотя мы в
эту неделю никого не видали и все сидели одни; но он стыдился даже и меня, и
до того, что чем более сам открывал мне, тем более и досадовал на меня за
это. По мнительности же подозревал, что все уже всем известно, всему городу,
и не только в клубе, но даже в своем кружке боялся показаться. Даже гулять
выходил, для необходимого моциону, только в полные сумерки, когда уже
совершенно темнело.
Прошла неделя, а он все еще не знал, жених он или нет, и никак не мог
узнать об этом наверно, как ни бился. С невестой он еще не видался, даже не
знал, невеста ли она ему; даже не знал, есть ли тут во всем этом хоть
что-нибудь серьезное! К себе почему-то Варвара Петровна решительно не хотела
его допустить. На одно из первоначальных писем его (а он написал их к ней
множество) она прямо ответила ему просьбой избавить ее на время от всяких с
ним сношений, потому что она занята, а имея и сама сообщить ему много очень
важного, нарочно ждет для этого более свободной, чем теперь, минуты, и сама
даст ему современем знать, когда к ней можно будет придти. Письма же обещала
присылать обратно нераспечатанными, потому что это "одно только баловство".
Эту записку я сам читал; он же мне и показывал.
И однако все эти грубости и неопределенности, все это было ничто в
сравнении с главною его заботой. Эта забота мучила его чрезвычайно,
неотступно; от нее он худел
сказано и сделано, а вам туда не за чем. Для чего? Для какой роли? И сами не
ходите и писем не пишите. И ни слуху ни духу, прошу вас. Я тоже буду
молчать.
Она решительно не хотела объясняться и ушла видимо расстроенная.
Кажется, чрезмерная готовность Степана Трофимовича поразила ее. Увы, он
решительно не понимал своего положения, и вопрос еще не представился ему с
некоторых других точек зрения. Напротив явился какой-то новый тон, что-то
победоносное и легкомысленное. Он куражился:
- Это мне нравится!-восклицал он, останавливаясь предо мной и разводя
руками, - вы слышали? Она хочет довести до того, чтоб я, наконец, не
захотел. Ведь я тоже могу терпение потерять и... не захотеть! "Сидите и
нечего вам туда ходить", но почему я, наконец, непременно должен жениться?
Потому только, что у ней явилась смешная фантазия? Но я человек серьезный, и
могу не захотеть подчиняться праздным фантазиям взбалмошной женщины! У меня
есть обязанности к моему сыну и... и к самому себе! Я жертву приношупонимает
ли она это? Я, может быть, потому согласился, что мне наскучила жизнь и мне
все равно. Но она может меня раздражить, и тогда мне будет уже не все равно;
я обижусь и откажусь. Et enfin, le ridicule... Что скажут в клубе? Что
скажет... Липутин? "Может, ничего еще и не будет" - каково! Но ведь это
верх! Это уж... это что же такое? - Je suis un forзat, un Badinguet, un
припертый к стене человек!..
И в то же время какое-то капризное самодовольствие, что-то
легкомысленно-игривое проглядывало среди всех этих жалобных восклицаний.
Вечером мы опять выпили.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Чужие грехи.
I.
Прошло с неделю, и дело начало несколько раздвигаться.
Замечу вскользь, что в эту несчастную неделю я вынес много тоски, -
оставаясь почти безотлучно подле бедного сосватанного друга моего, в
качестве ближайшего его конфидента. Тяготил его, главное, стыд, хотя мы в
эту неделю никого не видали и все сидели одни; но он стыдился даже и меня, и
до того, что чем более сам открывал мне, тем более и досадовал на меня за
это. По мнительности же подозревал, что все уже всем известно, всему городу,
и не только в клубе, но даже в своем кружке боялся показаться. Даже гулять
выходил, для необходимого моциону, только в полные сумерки, когда уже
совершенно темнело.
Прошла неделя, а он все еще не знал, жених он или нет, и никак не мог
узнать об этом наверно, как ни бился. С невестой он еще не видался, даже не
знал, невеста ли она ему; даже не знал, есть ли тут во всем этом хоть
что-нибудь серьезное! К себе почему-то Варвара Петровна решительно не хотела
его допустить. На одно из первоначальных писем его (а он написал их к ней
множество) она прямо ответила ему просьбой избавить ее на время от всяких с
ним сношений, потому что она занята, а имея и сама сообщить ему много очень
важного, нарочно ждет для этого более свободной, чем теперь, минуты, и сама
даст ему современем знать, когда к ней можно будет придти. Письма же обещала
присылать обратно нераспечатанными, потому что это "одно только баловство".
Эту записку я сам читал; он же мне и показывал.
И однако все эти грубости и неопределенности, все это было ничто в
сравнении с главною его заботой. Эта забота мучила его чрезвычайно,
неотступно; от нее он худел