шепнул мне раз тогда Степан Трофимович, "почему это
все эти отчаянные социалисты и коммунисты в то же время и такие неимоверные
скряги, приобретатели, собственники, и даже так, что чем больше он
социалист, чем дальше пошел, тем сильнее и собственник... почему это?
Неужели тоже от сентиментальности?" Я не знаю, есть ли правда в этом
замечании Степана Трофимовича; я знаю только, что Петруша имел некоторые
сведения о продаже рощи и о прочем, а Степан Трофимович знал, что тот имеет
эти сведения. Мне случалось тоже читать и Петрушины письма к отцу; писал он
по крайности редко, раз в год и еще реже. Только в последнее время,
уведомляя о близком своем приезде, прислал два письма, почти одно за другим.
Все письма его были коротенькие, сухие, состояли из одних лишь распоряжений,
и так как отец с сыном еще с самого Петербурга были по-модному, на ты, то и
письма Петруши решительно имели вид тех старинных предписаний прежних
помещиков из столиц их дворовым людям, поставленным ими в управляющие их
имений. И вдруг теперь эти восемь тысяч, разрешающие дело, вылетают из
предложения Варвары Петровны, и при этом она дает ясно почувствовать, что
они ниоткуда более и не могут вылететь. Разумеется, Степан Трофимович
согласился.
Он тотчас же по ее уходе прислал за мной, а от всех других заперся на
весь день. Конечно поплакал, много и хорошо говорил, много и сильно
сбивался, сказал случайно каламбур и остался им доволен, потом была легкая
холерина, - одним словом, все произошло в порядке. После чего он вытащил
портрет своей, уже двадцать лет тому назад скончавшейся немочки, и жалобно
начал взывать: "Простишь ли ты меня?" Вообще он был как-то сбит с толку. С
горя мы немножко и выпили. Впрочем, он скоро и сладко заснул. На утро
мастерски повязал себе галстук, тщательно оделся и часто подходил смотреться
в зеркало. Платок спрыснул духами впрочем, лишь чуть-чуть, и только завидел
Варвару Петровну в окно, поскорей взял другой платок, а надушенный спрятал
под подушку.
- И прекрасно! - похвалила Варвара Петровна, выслушав его согласие. -
Во-первых, благородная решимость, а во-вторых, вы вняли голосу рассудка,
которому вы так редко внимаете в ваших частных делах. Спешить, впрочем,
нечего, - прибавила она, разглядывая узел его белого галстука, - покамест
молчите, и я буду молчать. Скоро день вашего рождения; я буду у вас вместе с
нею. Сделайте вечерний чай и пожалуста без вина и без закусок; впрочем я
сама все устрою. Пригласите ваших друзей, - впрочем мы "вместе сделаем
выбор. Накануне вы с нею переговорите, если надо будет; а на вашем вечере мы
не то что объявим, или там сговор какой-нибудь сделаем, а только так
намекнем или дадим знать, безо всякой торжественности. А там недели через
две и свадьба, по возможности без всякого шума... Даже обоим вам можно бы и
уехать на время, тотчас из-под венца, хоть в Москву например. Я тоже, может
быть, с вами поеду... А главное до тех пор молчите.
Степан Трофимович был удивлен. Он заикнулся было, что невозможно же ему
так, что надо же переговорить с невестой, но Варвара Петровна раздражительно
на него накинулась:
- Это зачем? Во-первых, ничего еще может быть и не будет...
- Как не будет! - пробормотал жених, совсем уже ошеломленный.
- Так. Я еще посмотрю... А впрочем все так будет, как я сказала, и не
беспокойтесь,
все эти отчаянные социалисты и коммунисты в то же время и такие неимоверные
скряги, приобретатели, собственники, и даже так, что чем больше он
социалист, чем дальше пошел, тем сильнее и собственник... почему это?
Неужели тоже от сентиментальности?" Я не знаю, есть ли правда в этом
замечании Степана Трофимовича; я знаю только, что Петруша имел некоторые
сведения о продаже рощи и о прочем, а Степан Трофимович знал, что тот имеет
эти сведения. Мне случалось тоже читать и Петрушины письма к отцу; писал он
по крайности редко, раз в год и еще реже. Только в последнее время,
уведомляя о близком своем приезде, прислал два письма, почти одно за другим.
Все письма его были коротенькие, сухие, состояли из одних лишь распоряжений,
и так как отец с сыном еще с самого Петербурга были по-модному, на ты, то и
письма Петруши решительно имели вид тех старинных предписаний прежних
помещиков из столиц их дворовым людям, поставленным ими в управляющие их
имений. И вдруг теперь эти восемь тысяч, разрешающие дело, вылетают из
предложения Варвары Петровны, и при этом она дает ясно почувствовать, что
они ниоткуда более и не могут вылететь. Разумеется, Степан Трофимович
согласился.
Он тотчас же по ее уходе прислал за мной, а от всех других заперся на
весь день. Конечно поплакал, много и хорошо говорил, много и сильно
сбивался, сказал случайно каламбур и остался им доволен, потом была легкая
холерина, - одним словом, все произошло в порядке. После чего он вытащил
портрет своей, уже двадцать лет тому назад скончавшейся немочки, и жалобно
начал взывать: "Простишь ли ты меня?" Вообще он был как-то сбит с толку. С
горя мы немножко и выпили. Впрочем, он скоро и сладко заснул. На утро
мастерски повязал себе галстук, тщательно оделся и часто подходил смотреться
в зеркало. Платок спрыснул духами впрочем, лишь чуть-чуть, и только завидел
Варвару Петровну в окно, поскорей взял другой платок, а надушенный спрятал
под подушку.
- И прекрасно! - похвалила Варвара Петровна, выслушав его согласие. -
Во-первых, благородная решимость, а во-вторых, вы вняли голосу рассудка,
которому вы так редко внимаете в ваших частных делах. Спешить, впрочем,
нечего, - прибавила она, разглядывая узел его белого галстука, - покамест
молчите, и я буду молчать. Скоро день вашего рождения; я буду у вас вместе с
нею. Сделайте вечерний чай и пожалуста без вина и без закусок; впрочем я
сама все устрою. Пригласите ваших друзей, - впрочем мы "вместе сделаем
выбор. Накануне вы с нею переговорите, если надо будет; а на вашем вечере мы
не то что объявим, или там сговор какой-нибудь сделаем, а только так
намекнем или дадим знать, безо всякой торжественности. А там недели через
две и свадьба, по возможности без всякого шума... Даже обоим вам можно бы и
уехать на время, тотчас из-под венца, хоть в Москву например. Я тоже, может
быть, с вами поеду... А главное до тех пор молчите.
Степан Трофимович был удивлен. Он заикнулся было, что невозможно же ему
так, что надо же переговорить с невестой, но Варвара Петровна раздражительно
на него накинулась:
- Это зачем? Во-первых, ничего еще может быть и не будет...
- Как не будет! - пробормотал жених, совсем уже ошеломленный.
- Так. Я еще посмотрю... А впрочем все так будет, как я сказала, и не
беспокойтесь,