ублевый невозможный ежегодный доход, столько лет
высылавшийся аккуратно, сильно оградить себя при расчете. Но Степан
Трофимович был благороден, со стремлениями высшими. В голове его мелькнула
одна удивительно красивая мысль: когда приедет Петруша, вдруг благородно
выложить на стол самый высший maximum цены, то-есть даже пятнадцать тысяч,
без малейшего намека на высылавшиеся до сих пор суммы, и крепко-крепко, со
слезами, прижать к груди се cher fils, чем и покончить все счеты. Отдаленно
и осторожно начал он развертывать эту картинку пред Варварой Петровной. Он
намекал, что это даже придаст какой-то особый, благородный оттенок их
дружеской связи... их "идее". Это выставило бы в таком бескорыстном и
великодушном виде прежних отцов и вообще прежних людей, сравнительно с новою
легкомысленною и социальною молодежью. Много еще он говорил, но Варвара
Петровна все отмалчивалась. Наконец сухо объявила ему, что согласна купить
их землю и даст за нее maximum цены, то-есть тысяч шесть, семь (и за четыре
можно было купить). Об остальных же восьми тысячах, улетевших с рощей, не
сказала ни слова.
Это случилось за месяц до сватовства. Степан Трофимович был поражен и
начал задумываться. Прежде еще могла быть надежда, что сынок пожалуй и
совсем не приедет, - то-есть надежда, судя со стороны, по мнению кого-нибудь
постороннего. Степан же Трофимович, как отец, с негодованием отверг бы самую
мысль о подобной надежде. Как бы там ни было, но до сих пор о Петруше
доходили к нам все такие странные слухи. Сначала, кончив курс в
университете, лет шесть тому назад, он слонялся в Петербурге без дела. Вдруг
получилось у нас известие, что он участвовал в составлении какой-то
подметной прокламации и притянут к делу. Потом, что он очутился вдруг за
границей, в Швейцарии, в Женеве, - бежал, чего доброго.
- Удивительно мне это, - проповедывал нам тогда Степан Трофимович,
сильно сконфузившийся, - Петруша c'est une si pauvre tкte! Он добр,
благороден, очень чувствителен, и я так тогда, в Петербурге, порадовался,
сравнив его с современною молодежью, но c'est un pauvre sire tout de mкme...
И знаете, все от той же недосиженности, сентиментальности! Их пленяет не
реализм, а чувствительная, идеальная сторона социализма, так сказать,
религиозный оттенок его, поэзия его... с чужого голоса, разумеется. И однако
мне-то, мне каково! У меня здесь столько врагов, там еще более, припишут
влиянию отца... Боже! Петруша двигателем! В какие времена мы живем!
Петруша выслал, впрочем, очень скоро свой точный адрес из Швейцарии,
для обычной ему высылки денег: стало быть, не совсем же был эмигрантом. И
вот теперь, пробыв за границей года четыре, вдруг появляется опять в своем
отечестве и извещает о скором своем прибытии: стало быть, ни в чем не
обвинен. Мало того, даже как будто кто-то принимал в нем участие и
покровительствовал ему. Он писал теперь с юга России, где находился по
чьему-то частному, но важному поручению и об чем-то там хлопотал. Все это
было прекрасно, но однако где же взять остальные семь-восемь тысяч, чтобы
составить приличный maximum цены за имение? А что если подымется крик, и
вместо величественной картины дойдет до процесса? Что-то говорило Степану
Трофимовичу, что чувствительный Петруша не отступится от своих интересов.
"Почему это, я заметил",
высылавшийся аккуратно, сильно оградить себя при расчете. Но Степан
Трофимович был благороден, со стремлениями высшими. В голове его мелькнула
одна удивительно красивая мысль: когда приедет Петруша, вдруг благородно
выложить на стол самый высший maximum цены, то-есть даже пятнадцать тысяч,
без малейшего намека на высылавшиеся до сих пор суммы, и крепко-крепко, со
слезами, прижать к груди се cher fils, чем и покончить все счеты. Отдаленно
и осторожно начал он развертывать эту картинку пред Варварой Петровной. Он
намекал, что это даже придаст какой-то особый, благородный оттенок их
дружеской связи... их "идее". Это выставило бы в таком бескорыстном и
великодушном виде прежних отцов и вообще прежних людей, сравнительно с новою
легкомысленною и социальною молодежью. Много еще он говорил, но Варвара
Петровна все отмалчивалась. Наконец сухо объявила ему, что согласна купить
их землю и даст за нее maximum цены, то-есть тысяч шесть, семь (и за четыре
можно было купить). Об остальных же восьми тысячах, улетевших с рощей, не
сказала ни слова.
Это случилось за месяц до сватовства. Степан Трофимович был поражен и
начал задумываться. Прежде еще могла быть надежда, что сынок пожалуй и
совсем не приедет, - то-есть надежда, судя со стороны, по мнению кого-нибудь
постороннего. Степан же Трофимович, как отец, с негодованием отверг бы самую
мысль о подобной надежде. Как бы там ни было, но до сих пор о Петруше
доходили к нам все такие странные слухи. Сначала, кончив курс в
университете, лет шесть тому назад, он слонялся в Петербурге без дела. Вдруг
получилось у нас известие, что он участвовал в составлении какой-то
подметной прокламации и притянут к делу. Потом, что он очутился вдруг за
границей, в Швейцарии, в Женеве, - бежал, чего доброго.
- Удивительно мне это, - проповедывал нам тогда Степан Трофимович,
сильно сконфузившийся, - Петруша c'est une si pauvre tкte! Он добр,
благороден, очень чувствителен, и я так тогда, в Петербурге, порадовался,
сравнив его с современною молодежью, но c'est un pauvre sire tout de mкme...
И знаете, все от той же недосиженности, сентиментальности! Их пленяет не
реализм, а чувствительная, идеальная сторона социализма, так сказать,
религиозный оттенок его, поэзия его... с чужого голоса, разумеется. И однако
мне-то, мне каково! У меня здесь столько врагов, там еще более, припишут
влиянию отца... Боже! Петруша двигателем! В какие времена мы живем!
Петруша выслал, впрочем, очень скоро свой точный адрес из Швейцарии,
для обычной ему высылки денег: стало быть, не совсем же был эмигрантом. И
вот теперь, пробыв за границей года четыре, вдруг появляется опять в своем
отечестве и извещает о скором своем прибытии: стало быть, ни в чем не
обвинен. Мало того, даже как будто кто-то принимал в нем участие и
покровительствовал ему. Он писал теперь с юга России, где находился по
чьему-то частному, но важному поручению и об чем-то там хлопотал. Все это
было прекрасно, но однако где же взять остальные семь-восемь тысяч, чтобы
составить приличный maximum цены за имение? А что если подымется крик, и
вместо величественной картины дойдет до процесса? Что-то говорило Степану
Трофимовичу, что чувствительный Петруша не отступится от своих интересов.
"Почему это, я заметил",