испанской
истории...
- Ну, вот видите, как раз и сошлось.
- Но... она? Вы ей говорили?
- О ней не беспокойтесь, да и нечего вам любопытствовать. Конечно вы
должны ее сами просить, умолять сделать вам честь, понимаете? Но не
беспокойтесь, я сама буду тут. К тому же вы ее любите...
У Степана Трофимовича закружилась голова; стены пошли кругом. Тут была
одна страшная идея, с которою он никак не мог сладить.
- Excellente amie! - задрожал вдруг его голос, - я... я никогда не мог
вообразить, что вы решитесь выдать меня... за другую... женщину!
- Вы не девица, Степан Трофимович; только девиц выдают, а вы сами
женитесь, - ядовито прошипела Варвара Петровна.
- Oui, j'ai pris un mot pour un autre. Mais... c'est йgal, - уставился
он на нее с потерянным видом.
- Вижу, что c'est йgal, - презрительно процедила она, - господи! да с
ним обморок! Настасья, Настасья! воды!
Но до воды не дошло. Он очнулся. Варвара Петровна взяла свой зонтик.
- Я вижу, что с вами теперь нечего говорить...
- Oui, oui, je suis incapable.
- Но к завтраму вы отдохнете и обдумаете. Сидите дома.. если что
случится, дайте знать, хотя бы ночью. Писем не пишите, и читать не буду.
Завтра же в это время приду сама, одна, за окончательным ответом, и надеюсь,
что он будет удовлетворителен. Постарайтесь, чтобы никого не было,. и чтобы
copy не было, а это на что похоже? Настасья, Настасья!
Разумеется, назавтра он согласился; да и не мог не согласиться. Тут
было одно особое обстоятельство...
VIII.
Так "называемое у нас имение Степана Трофимовича (душ пятьдесят по
старинному счету, и смежное со Скворешниками) было вовсе не его, а
принадлежало первой его супруге, а стало быть теперь их сыну, Петру
Степановичу Верховенскому. Степан Трофимович только опекунствовал, а потому,
когда птенец оперился, действовал по формальной от него доверенности на
управление имением. Сделка для молодого человека была выгодная: он получал с
отца в год до тысячи рублей в виде дохода с имения, тогда как оно при новых
порядках не давало и пятисот (а может быть и того менее). Бог знает как
установились подобные отношения. Впрочем, всю эту тысячу целиком высылала
Варвара Петровна, а Степан Трофимович ни единым рублем в ней не участвовал.
Напротив, весь доход с землицы оставлял у себя в кармане, и кроме того
разорил ее в конец, сдав ее в аренду какому-то промышленнику и, тихонько от
Варвары Петровны, продав на сруб рощу, то-есть главную ее ценность. Эту
рощицу он уже давно продавал урывками. Вся она стоила по крайней мере тысяч
восемь, а он взял за нее только пять. Но он иногда слишком много проигрывал
в клубе, а просить у Варвары Петровны боялся. Она скрежетала зубами, когда,
наконец, обо всем узнала. И вдруг теперь сынок извещал, что приедет сам
продать свои владения во что бы ни стало, а отцу поручал неотлагательно
позаботиться о продаже. Ясное дело, что при благородстве и бескорыстии
Степана Трофимовича ему стало совестно пред се cher enfant (которого он в
последний раз видел целых девять лет тому назад, в Петербурге, студентом).
Первоначально все имение могло стоить тысяч тринадцать или четырнадцать,
теперь вряд ли кто бы дал за него и пять. Без сомнения, Степан Трофимович
имел полное право, по смыслу формальной доверенности, продать лес и,
поставив в счет тысячер
истории...
- Ну, вот видите, как раз и сошлось.
- Но... она? Вы ей говорили?
- О ней не беспокойтесь, да и нечего вам любопытствовать. Конечно вы
должны ее сами просить, умолять сделать вам честь, понимаете? Но не
беспокойтесь, я сама буду тут. К тому же вы ее любите...
У Степана Трофимовича закружилась голова; стены пошли кругом. Тут была
одна страшная идея, с которою он никак не мог сладить.
- Excellente amie! - задрожал вдруг его голос, - я... я никогда не мог
вообразить, что вы решитесь выдать меня... за другую... женщину!
- Вы не девица, Степан Трофимович; только девиц выдают, а вы сами
женитесь, - ядовито прошипела Варвара Петровна.
- Oui, j'ai pris un mot pour un autre. Mais... c'est йgal, - уставился
он на нее с потерянным видом.
- Вижу, что c'est йgal, - презрительно процедила она, - господи! да с
ним обморок! Настасья, Настасья! воды!
Но до воды не дошло. Он очнулся. Варвара Петровна взяла свой зонтик.
- Я вижу, что с вами теперь нечего говорить...
- Oui, oui, je suis incapable.
- Но к завтраму вы отдохнете и обдумаете. Сидите дома.. если что
случится, дайте знать, хотя бы ночью. Писем не пишите, и читать не буду.
Завтра же в это время приду сама, одна, за окончательным ответом, и надеюсь,
что он будет удовлетворителен. Постарайтесь, чтобы никого не было,. и чтобы
copy не было, а это на что похоже? Настасья, Настасья!
Разумеется, назавтра он согласился; да и не мог не согласиться. Тут
было одно особое обстоятельство...
VIII.
Так "называемое у нас имение Степана Трофимовича (душ пятьдесят по
старинному счету, и смежное со Скворешниками) было вовсе не его, а
принадлежало первой его супруге, а стало быть теперь их сыну, Петру
Степановичу Верховенскому. Степан Трофимович только опекунствовал, а потому,
когда птенец оперился, действовал по формальной от него доверенности на
управление имением. Сделка для молодого человека была выгодная: он получал с
отца в год до тысячи рублей в виде дохода с имения, тогда как оно при новых
порядках не давало и пятисот (а может быть и того менее). Бог знает как
установились подобные отношения. Впрочем, всю эту тысячу целиком высылала
Варвара Петровна, а Степан Трофимович ни единым рублем в ней не участвовал.
Напротив, весь доход с землицы оставлял у себя в кармане, и кроме того
разорил ее в конец, сдав ее в аренду какому-то промышленнику и, тихонько от
Варвары Петровны, продав на сруб рощу, то-есть главную ее ценность. Эту
рощицу он уже давно продавал урывками. Вся она стоила по крайней мере тысяч
восемь, а он взял за нее только пять. Но он иногда слишком много проигрывал
в клубе, а просить у Варвары Петровны боялся. Она скрежетала зубами, когда,
наконец, обо всем узнала. И вдруг теперь сынок извещал, что приедет сам
продать свои владения во что бы ни стало, а отцу поручал неотлагательно
позаботиться о продаже. Ясное дело, что при благородстве и бескорыстии
Степана Трофимовича ему стало совестно пред се cher enfant (которого он в
последний раз видел целых девять лет тому назад, в Петербурге, студентом).
Первоначально все имение могло стоить тысяч тринадцать или четырнадцать,
теперь вряд ли кто бы дал за него и пять. Без сомнения, Степан Трофимович
имел полное право, по смыслу формальной доверенности, продать лес и,
поставив в счет тысячер