ла в детство... Впрочем
остается рассказать еще одну очень мрачную историю. Ограничусь лишь фактами.
Варвара Петровна по приезде остановилась в городском своем доме. Разом
хлынули на нее все накопившиеся известия и потрясли ее ужасно. Она
затворилась у себя одна. Был вечер; все устали и рано легли спать.
Поутру горничная передала Дарье Павловне, с таинственным видом, письмо.
Это письмо, по ее словам, пришло еще вчера, но поздно, когда все уже
почивали, так что она не посмела разбудить. Пришло не по почте, а в
Скворешники через неизвестного человека к Алексею Егорычу. А Алексей Егорыч
тотчас сам и доставил, вчера вечером, ей в руки, и тотчас же опять уехал в
Скворешники.
Дарья Павловна с биением сердца долго смотрела на письмо и не смела
распечатать. Она знала от кого: писал Николай Ставрогин. Она прочла надпись
на конверте: "Алексею Егорычу с передачею Дарье Павловне, секретно".
Вот это письмо, слово в слово, без исправления малейшей ошибки в слоге
русского барича, несовсем доучившегося русской грамоте, несмотря на всю
европейскую свою образованность:
"Милая Дарья Павловна, "Вы когда-то захотели ко мне "в сиделки" и взяли
обещание прислать за вами, когда будет надо. Я еду через два дня и не
ворочусь. Хотите со мной?
"Прошлого года, я, как Герцен, записался в граждане кантона Ури, и
этого никто не знает. Там я уже купил маленький дом. У меня еще есть
двенадцать тысяч рублей; мы поедем и будем там жить вечно. Я не хочу никогда
никуда выезжать.
"Место очень скучно, ущелье; горы теснят зрение и мысль. Очень мрачное.
Я потому что продавался маленький дом. Если вам не понравится, я продам и
куплю другой в другом месте.
"Я нездоров, но от галюсинаций надеюсь избавиться с тамошним воздухом.
Это физически; а нравственно вы все знаете; только все ли?
"Я вам рассказал многое из моей жизни. Но не все. Даже вам не все!
Кстати, подтверждаю, что совестью я виноват в смерти жены. Я с вами не
виделся после того, а потому подтверждаю. Виноват и пред Лизаветой
Николаевной; но тут вы знаете; тут вы все почти предсказали.
"Лучше не приезжайте. То, что я зову вас к себе, есть ужасная низость.
Да и зачем вам хоронить со мной вашу жизнь? Мне вы милы, и мне, в тоске,
было хорошо подле вас; при вас при одной я мог вслух говорить о себе. Из
этого ничего не следует. Вы определили сами "в сиделки" - это ваше
выражение; к чему столько жертвовать? Вникните тоже, что я вас не жалею,
коли зову, и не уважаю, коли жду. А между тем и зову и жду. Во всяком случае
в вашем ответе нуждаюсь, потому что надо ехать очень скоро. В таком случае
уеду один.
"Я ничего от Ури не надеюсь; я просто еду. Я не выбирал нарочно
угрюмого места. В России я ничем не связан, - в ней мне все так же чужое как
и везде. Правда, я в ней более чем в другом месте не любил жить; но даже и в
ней ничего не мог возненавидеть!
"Я пробовал везде мою силу. Вы мне советовали это, "чтоб узнать себя".
На пробах для себя и для показу, как и прежде во всю мою жизнь, она
оказывалась беспредельною. На ваших глазах я снес пощечину от вашего брата;
я признался в браке публично. Но к чему приложить эту силу - вот чего
никогда не видел, не вижу и теперь, несмотря на ваши одобрения в Швейцарии,
которым поверил. Я все так же, как и всегда прежде, могу пожелать сделать
добр
остается рассказать еще одну очень мрачную историю. Ограничусь лишь фактами.
Варвара Петровна по приезде остановилась в городском своем доме. Разом
хлынули на нее все накопившиеся известия и потрясли ее ужасно. Она
затворилась у себя одна. Был вечер; все устали и рано легли спать.
Поутру горничная передала Дарье Павловне, с таинственным видом, письмо.
Это письмо, по ее словам, пришло еще вчера, но поздно, когда все уже
почивали, так что она не посмела разбудить. Пришло не по почте, а в
Скворешники через неизвестного человека к Алексею Егорычу. А Алексей Егорыч
тотчас сам и доставил, вчера вечером, ей в руки, и тотчас же опять уехал в
Скворешники.
Дарья Павловна с биением сердца долго смотрела на письмо и не смела
распечатать. Она знала от кого: писал Николай Ставрогин. Она прочла надпись
на конверте: "Алексею Егорычу с передачею Дарье Павловне, секретно".
Вот это письмо, слово в слово, без исправления малейшей ошибки в слоге
русского барича, несовсем доучившегося русской грамоте, несмотря на всю
европейскую свою образованность:
"Милая Дарья Павловна, "Вы когда-то захотели ко мне "в сиделки" и взяли
обещание прислать за вами, когда будет надо. Я еду через два дня и не
ворочусь. Хотите со мной?
"Прошлого года, я, как Герцен, записался в граждане кантона Ури, и
этого никто не знает. Там я уже купил маленький дом. У меня еще есть
двенадцать тысяч рублей; мы поедем и будем там жить вечно. Я не хочу никогда
никуда выезжать.
"Место очень скучно, ущелье; горы теснят зрение и мысль. Очень мрачное.
Я потому что продавался маленький дом. Если вам не понравится, я продам и
куплю другой в другом месте.
"Я нездоров, но от галюсинаций надеюсь избавиться с тамошним воздухом.
Это физически; а нравственно вы все знаете; только все ли?
"Я вам рассказал многое из моей жизни. Но не все. Даже вам не все!
Кстати, подтверждаю, что совестью я виноват в смерти жены. Я с вами не
виделся после того, а потому подтверждаю. Виноват и пред Лизаветой
Николаевной; но тут вы знаете; тут вы все почти предсказали.
"Лучше не приезжайте. То, что я зову вас к себе, есть ужасная низость.
Да и зачем вам хоронить со мной вашу жизнь? Мне вы милы, и мне, в тоске,
было хорошо подле вас; при вас при одной я мог вслух говорить о себе. Из
этого ничего не следует. Вы определили сами "в сиделки" - это ваше
выражение; к чему столько жертвовать? Вникните тоже, что я вас не жалею,
коли зову, и не уважаю, коли жду. А между тем и зову и жду. Во всяком случае
в вашем ответе нуждаюсь, потому что надо ехать очень скоро. В таком случае
уеду один.
"Я ничего от Ури не надеюсь; я просто еду. Я не выбирал нарочно
угрюмого места. В России я ничем не связан, - в ней мне все так же чужое как
и везде. Правда, я в ней более чем в другом месте не любил жить; но даже и в
ней ничего не мог возненавидеть!
"Я пробовал везде мою силу. Вы мне советовали это, "чтоб узнать себя".
На пробах для себя и для показу, как и прежде во всю мою жизнь, она
оказывалась беспредельною. На ваших глазах я снес пощечину от вашего брата;
я признался в браке публично. Но к чему приложить эту силу - вот чего
никогда не видел, не вижу и теперь, несмотря на ваши одобрения в Швейцарии,
которым поверил. Я все так же, как и всегда прежде, могу пожелать сделать
добр