л он будто бы. Слышно про него,
что он дает теперь показания откровенно, но с некоторым даже достоинством и
не отступает ни от одной из "светлых надежд" своих, проклиная в то же время
политический путь (в противоположность социальному), на который был увлечен
так нечаянно и легкомысленно "вихрем сошедшихся обстоятельств". Поведение
его при совершении убийства разъясняется в смягчающем для него смысле,
кажется, и он тоже может рассчитывать на некоторое смягчение своей участи.
Так по крайней мере у нас утверждают.
Но вряд ли возможно будет облегчить судьбу Эркеля. Этот с самого ареста
своего все молчит или по возможности извращает правду. Ни одного слова
раскаяния до сих пор от него не добились. А между тем он даже в самых
строгих судьях возбудил к себе некоторую симпатию, - своею молодостью, своею
беззащитностью, явным свидетельством, что он только фанатическая жертва
политического обольстителя, а более всего, обнаружившимся поведением его с
матерью, которой он отсылал чуть не половину своего незначительного
жалованья. Мать его теперь у нас; это слабая и больная женщина, старушка не
по летам; она плачет и буквально валяется в ногах, выпрашивая за сына.
Что-то будет, но Эркеля у нас многие жалеют.
Липутина арестовали уже в Петербурге, где он прожил целых две недели. С
ним случилось почти невероятное дело, которое даже трудно и объяснить.
Говорят, он имел и паспорт на чужое имя и полную возможность успеть улизнуть
за границу, и весьма значительные деньги с собой, а между тем остался в
Петербурге и никуда не поехал. Некоторое время он разыскивал Ставрогина и
Петра Степановича и вдруг запил и стал развратничать безо всякой меры, как
человек, совершенно потерявший всякий здравый смысл и понятие о своем
положении. Его и арестовали в Петербурге где-то в доме терпимости и
нетрезвого. Носится слух, что теперь он вовсе не теряет духа, в показаниях
своих лжет и готовится к предстоящему суду с некоторою торжественностью и
надеждою (?). Он намерен даже поговорить на суде. Толкаченко, арестованный
где-то в уезде, дней десять спустя после своего бегства, ведет себя
несравненно учтивее, не лжет, не виляет, говорит все что знает, себя не
оправдывает, винится со всею скромностию, но тоже наклонен
покраснобайничать; много и с охотою говорит, а когда дело дойдет до знания
народа и революционных (?) его элементов, то даже позирует и жаждет эффекта.
Он тоже, слышно, намерен поговорить на суде. Вообще он и Липутин не очень
испуганы, и это даже странно.
Повторяю, дело это еще не кончено. Теперь, три месяца спустя, общество
наше отдохнуло, оправилось, отгулялось, имеет собственное мнение и до того,
что даже самого Петра Степановича иные считают чуть не за гения, по крайней
мере "с гениальными способностями". "Организация-с!" говорят в клубе,
подымая палец кверху. Впрочем все это очень невинно, да и немногие
говорят-то. Другие, напротив, не отрицают в нем остроты способностей, но при
совершенном незнании действительности, при страшной отвлеченности, при
уродливом и тупом развитии в одну сторону, с чрезвычайным происходящим от
того легкомыслием. Относительно нравственных его сторон все соглашаются; тут
уж никто не спорит.
Право не знаю, о ком бы еще упомянуть, чтобы не забыть кого. Маврикий
Николаевич куда-то совсем уехал. Старуха Дроздова впа
что он дает теперь показания откровенно, но с некоторым даже достоинством и
не отступает ни от одной из "светлых надежд" своих, проклиная в то же время
политический путь (в противоположность социальному), на который был увлечен
так нечаянно и легкомысленно "вихрем сошедшихся обстоятельств". Поведение
его при совершении убийства разъясняется в смягчающем для него смысле,
кажется, и он тоже может рассчитывать на некоторое смягчение своей участи.
Так по крайней мере у нас утверждают.
Но вряд ли возможно будет облегчить судьбу Эркеля. Этот с самого ареста
своего все молчит или по возможности извращает правду. Ни одного слова
раскаяния до сих пор от него не добились. А между тем он даже в самых
строгих судьях возбудил к себе некоторую симпатию, - своею молодостью, своею
беззащитностью, явным свидетельством, что он только фанатическая жертва
политического обольстителя, а более всего, обнаружившимся поведением его с
матерью, которой он отсылал чуть не половину своего незначительного
жалованья. Мать его теперь у нас; это слабая и больная женщина, старушка не
по летам; она плачет и буквально валяется в ногах, выпрашивая за сына.
Что-то будет, но Эркеля у нас многие жалеют.
Липутина арестовали уже в Петербурге, где он прожил целых две недели. С
ним случилось почти невероятное дело, которое даже трудно и объяснить.
Говорят, он имел и паспорт на чужое имя и полную возможность успеть улизнуть
за границу, и весьма значительные деньги с собой, а между тем остался в
Петербурге и никуда не поехал. Некоторое время он разыскивал Ставрогина и
Петра Степановича и вдруг запил и стал развратничать безо всякой меры, как
человек, совершенно потерявший всякий здравый смысл и понятие о своем
положении. Его и арестовали в Петербурге где-то в доме терпимости и
нетрезвого. Носится слух, что теперь он вовсе не теряет духа, в показаниях
своих лжет и готовится к предстоящему суду с некоторою торжественностью и
надеждою (?). Он намерен даже поговорить на суде. Толкаченко, арестованный
где-то в уезде, дней десять спустя после своего бегства, ведет себя
несравненно учтивее, не лжет, не виляет, говорит все что знает, себя не
оправдывает, винится со всею скромностию, но тоже наклонен
покраснобайничать; много и с охотою говорит, а когда дело дойдет до знания
народа и революционных (?) его элементов, то даже позирует и жаждет эффекта.
Он тоже, слышно, намерен поговорить на суде. Вообще он и Липутин не очень
испуганы, и это даже странно.
Повторяю, дело это еще не кончено. Теперь, три месяца спустя, общество
наше отдохнуло, оправилось, отгулялось, имеет собственное мнение и до того,
что даже самого Петра Степановича иные считают чуть не за гения, по крайней
мере "с гениальными способностями". "Организация-с!" говорят в клубе,
подымая палец кверху. Впрочем все это очень невинно, да и немногие
говорят-то. Другие, напротив, не отрицают в нем остроты способностей, но при
совершенном незнании действительности, при страшной отвлеченности, при
уродливом и тупом развитии в одну сторону, с чрезвычайным происходящим от
того легкомыслием. Относительно нравственных его сторон все соглашаются; тут
уж никто не спорит.
Право не знаю, о ком бы еще упомянуть, чтобы не забыть кого. Маврикий
Николаевич куда-то совсем уехал. Старуха Дроздова впа