- К какому же?
- К такому, что не мы одни с вами умнее всех на свете, а есть и умнее
нас.
- И остроумно, и метко. Есть умнее, значит, есть и правее нас, стало
быть и мы можем ошибаться, не так ли? Mais, ma bonne amie, положим, я
ошибусь, но ведь имею же я мое всечеловеческое, всегдашнее, верховное право
свободной совести? Имею же я право не быть ханжей и изувером, если того
хочу, а за это естественно буду разными господами ненавидим до скончания
века. Et puis, comme on trouve toujours plus de moines que de raison, и так
как я совершенно с этим согласен...
- Как, как вы сказали?
- Я сказал: on trouve toujours plus de moines que de raison , и так как
я с этим...
- Это верно не ваше; вы верно откудова-нибудь взяли?
- Это Паскаль сказал.
- Так я и думала... что не вы! Почему вы сами никогда так не скажете,
так коротко и метко, а всегда так длинно тянете? Это гораздо лучше, чем
давеча про административный восторг...
- Ma foi, chиre... почему? Во-первых, потому, вероятно, что я все-таки
не Паскаль et puis... во-вторых, мы, русские, ничего не умеем на своем языке
сказать... По крайней мере до сих пор ничего еще не сказали...
- Гм! Это может быть и неправда. По крайней мере вы бы записывали и
запоминали такие слова, знаете, в случае разговора... Ах, Степан Трофимович,
я с вами серьезно, серьезно ехала говорить!
- Chиre, chиre amie!
- Теперь, когда все эти Лембки, все эти Кармазиновы... О боже, как вы
опустились! О, как вы меня мучаете!.. Я бы желала, чтоб эти люди чувствовали
к вам уважение, потому что они пальца вашего, вашего мизинца не стоят, а вы
как себя держите! Что они увидят? Что я им покажу? Вместо того, чтобы
благородно стоять свидетельством, продолжать собою пример, вы окружаете себя
какою-то сволочью, вы приобрели какие-то невозможные привычки, вы одряхлели,
вы не можете обойтись без вина и без карт, вы читаете одного только
Поль-де-Кока и ничего не пишете, тогда как все они там пишут; все ваше время
уходит на болтовню. Можно ли, позволительно ли дружиться с такою сволочью,
как ваш неразлучный Липутин?
- Почему же он мой и неразлучный? - робко протестовал Степан
Трофимович.
- Где он теперь? - строго и резко продолжала Варвара Петровна.
- Он... он вас беспредельно уважает и уехал в С-к, после матери
получить наследство.
- Он, кажется, только и делает что деньги получает. Что Шатов? Все то
же?
- Irascible, mais bon.
- Терпеть не могу вашего Шатова; и зол, и о себе много думает!
- Как здоровье Дарьи Павловны?
- Вы это про Дашу? Что это вам вздумалось? - любопытно поглядела на
него Варвара Петровна. - Здорова, у Дроздовых оставила... Я в Швейцарии
что-то про вашего сына слышала, дурное, а не хорошее.
- Oh, c'est une histoire bien bкte! Je vous attendais, ma bonne amie,
pour vous raconter...
- Довольно, Степан Трофимович, дайте покой; измучилась. Успеем
наговориться, особенно про дурное. Вы начинаете брызгаться, когда
засмеетесь, это уже дряхлость какая-то! И как странно вы теперь стали
смеяться... Боже, сколько у вас накопилось дурных привычек! Кармазинов к вам
не поедет! А тут и без того всему рады... Вы всего себя теперь обнаружили.
Ну довольно, довольно, устала. Можно же наконец пощадить человека!
Степан Трофимович "пощадил человека", но удалился в смущ
- К такому, что не мы одни с вами умнее всех на свете, а есть и умнее
нас.
- И остроумно, и метко. Есть умнее, значит, есть и правее нас, стало
быть и мы можем ошибаться, не так ли? Mais, ma bonne amie, положим, я
ошибусь, но ведь имею же я мое всечеловеческое, всегдашнее, верховное право
свободной совести? Имею же я право не быть ханжей и изувером, если того
хочу, а за это естественно буду разными господами ненавидим до скончания
века. Et puis, comme on trouve toujours plus de moines que de raison, и так
как я совершенно с этим согласен...
- Как, как вы сказали?
- Я сказал: on trouve toujours plus de moines que de raison , и так как
я с этим...
- Это верно не ваше; вы верно откудова-нибудь взяли?
- Это Паскаль сказал.
- Так я и думала... что не вы! Почему вы сами никогда так не скажете,
так коротко и метко, а всегда так длинно тянете? Это гораздо лучше, чем
давеча про административный восторг...
- Ma foi, chиre... почему? Во-первых, потому, вероятно, что я все-таки
не Паскаль et puis... во-вторых, мы, русские, ничего не умеем на своем языке
сказать... По крайней мере до сих пор ничего еще не сказали...
- Гм! Это может быть и неправда. По крайней мере вы бы записывали и
запоминали такие слова, знаете, в случае разговора... Ах, Степан Трофимович,
я с вами серьезно, серьезно ехала говорить!
- Chиre, chиre amie!
- Теперь, когда все эти Лембки, все эти Кармазиновы... О боже, как вы
опустились! О, как вы меня мучаете!.. Я бы желала, чтоб эти люди чувствовали
к вам уважение, потому что они пальца вашего, вашего мизинца не стоят, а вы
как себя держите! Что они увидят? Что я им покажу? Вместо того, чтобы
благородно стоять свидетельством, продолжать собою пример, вы окружаете себя
какою-то сволочью, вы приобрели какие-то невозможные привычки, вы одряхлели,
вы не можете обойтись без вина и без карт, вы читаете одного только
Поль-де-Кока и ничего не пишете, тогда как все они там пишут; все ваше время
уходит на болтовню. Можно ли, позволительно ли дружиться с такою сволочью,
как ваш неразлучный Липутин?
- Почему же он мой и неразлучный? - робко протестовал Степан
Трофимович.
- Где он теперь? - строго и резко продолжала Варвара Петровна.
- Он... он вас беспредельно уважает и уехал в С-к, после матери
получить наследство.
- Он, кажется, только и делает что деньги получает. Что Шатов? Все то
же?
- Irascible, mais bon.
- Терпеть не могу вашего Шатова; и зол, и о себе много думает!
- Как здоровье Дарьи Павловны?
- Вы это про Дашу? Что это вам вздумалось? - любопытно поглядела на
него Варвара Петровна. - Здорова, у Дроздовых оставила... Я в Швейцарии
что-то про вашего сына слышала, дурное, а не хорошее.
- Oh, c'est une histoire bien bкte! Je vous attendais, ma bonne amie,
pour vous raconter...
- Довольно, Степан Трофимович, дайте покой; измучилась. Успеем
наговориться, особенно про дурное. Вы начинаете брызгаться, когда
засмеетесь, это уже дряхлость какая-то! И как странно вы теперь стали
смеяться... Боже, сколько у вас накопилось дурных привычек! Кармазинов к вам
не поедет! А тут и без того всему рады... Вы всего себя теперь обнаружили.
Ну довольно, довольно, устала. Можно же наконец пощадить человека!
Степан Трофимович "пощадил человека", но удалился в смущ