приехала и прямо на интригу наткнулась. Вы ведь
читали сейчас письмо Дроздовой, что могло быть яснее? Что же застаю? Сама же
эта дура Дроздова, - она всегда только дурой была, - вдруг смотрит
вопросительно! зачем, дескать, я приехала? Можете представить, как я была
удивлена! Гляжу, а тут финтит эта Лембке и при ней этот кузен, старика
Дроздова племянник - все ясно! Разумеется, я мигом все переделала, и
Прасковья опять на моей стороне, но интрига, интрига!
- Которую вы однако же победили. О, вы Бисмарк!
- Не будучи Бисмарком, я способна однако же рассмотреть фальшь и
глупость где встречу. Лембке, это - фальшь, а Прасковья - глупость. Редко я
встречала более раскисшую женщину, и вдобавок ноги распухли, и вдобавок
добра. Что может быть глупее глупого добряка?
- Злой дурак, ma bonne amie, злой дурак еще глупее, - благородно
оппонировал Степан Трофимович.
- Вы может быть и правы, вы ведь Лизу помните?
- Charmante enfant!
- Но теперь уже не enfant, а женщина и женщина с характером.
Благородная и пылкая, и люблю в ней, что матери не спускает, доверчивой
дуре. Тут из-за этого кузена чуть не вышла история.
- Ба, да ведь и в самом деле он Лизавете Николаевне совсем не родня...
Виды что ли имеет?
- Видите, это молодой офицер, очень неразговорчивый, даже скромный. Я
всегда желаю быть справедливою. Мне кажется, он сам против всей этой интриги
и ничего не желает, а финтила только Лембке. Очень уважал Nicolas. Вы
понимаете, все дело зависит от Лизы, но я ее в превосходных отношениях к
Nicolas оставила, я он сам обещался мне непременно приехать к нам в ноябре.
Стало быть интригует тут одна Лембке, а Прасковья только слепая женщина.
Вдруг говорит мне, что все мои подозрения - фантазия; я в глаза ей отвечаю,
что она дура. Я на страшном суде готова подтвердить! И если бы не просьбы
Nicolas, чтоб я оставила до времени, то я бы не уехала оттуда, не обнаружив
эту фальшивую женщину. Она у графа К. чрез Nicolas заискивала, она сына с
матерью хотела разделить. Но Лиза на нашей стороне, а с Прасковьей я
сговорилась. Вы знаете, ей Кармазинов родственник?
- Как? Родственник мадам фон-Лембке?
- Ну да, ей. Дальний.
- Кармазинов, нувеллист?
- Ну да, писатель, чего вы удивляетесь? Конечно, он сам себя почитает
великим. Надутая тварь! Она с ним вместе приедет, а теперь там с ним
носится. Она намерена что-то завести здесь, литературные собрания какие-то.
Он на месяц приедет, последнее имение продавать здесь хочет. Я чуть было не
встретилась с ним в Швейцарии и очень того не желала. Впрочем надеюсь, что
меня-то он удостоит узнать. В старину ко мне письма писал, в доме бывал. Я
бы желала, чтобы вы получше одевались, Степан Трофимович; вы с каждым днем
становитесь так неряшливы... О, как вы меня мучаете! Что вы теперь читаете?
- Я... я...
- Понимаю. Попрежнему приятели, попрежнему попойки, клуб и карты, и
репутация атеиста. Мне эта репутация не нравится, Степан Трофимович. Я бы не
желала, чтобы вас называли атеистом, особенно теперь не желала бы. Я и
прежде не желала, потому что ведь все это одна только пустая болтовня. Надо
же наконец сказать.
- Mais, ma chиre...
- Слушайте, Степан Трофимович, во всем ученом я конечно пред вами
невежда, но я ехала сюда и много о вас думала. Я пришла к одному убеждению.
читали сейчас письмо Дроздовой, что могло быть яснее? Что же застаю? Сама же
эта дура Дроздова, - она всегда только дурой была, - вдруг смотрит
вопросительно! зачем, дескать, я приехала? Можете представить, как я была
удивлена! Гляжу, а тут финтит эта Лембке и при ней этот кузен, старика
Дроздова племянник - все ясно! Разумеется, я мигом все переделала, и
Прасковья опять на моей стороне, но интрига, интрига!
- Которую вы однако же победили. О, вы Бисмарк!
- Не будучи Бисмарком, я способна однако же рассмотреть фальшь и
глупость где встречу. Лембке, это - фальшь, а Прасковья - глупость. Редко я
встречала более раскисшую женщину, и вдобавок ноги распухли, и вдобавок
добра. Что может быть глупее глупого добряка?
- Злой дурак, ma bonne amie, злой дурак еще глупее, - благородно
оппонировал Степан Трофимович.
- Вы может быть и правы, вы ведь Лизу помните?
- Charmante enfant!
- Но теперь уже не enfant, а женщина и женщина с характером.
Благородная и пылкая, и люблю в ней, что матери не спускает, доверчивой
дуре. Тут из-за этого кузена чуть не вышла история.
- Ба, да ведь и в самом деле он Лизавете Николаевне совсем не родня...
Виды что ли имеет?
- Видите, это молодой офицер, очень неразговорчивый, даже скромный. Я
всегда желаю быть справедливою. Мне кажется, он сам против всей этой интриги
и ничего не желает, а финтила только Лембке. Очень уважал Nicolas. Вы
понимаете, все дело зависит от Лизы, но я ее в превосходных отношениях к
Nicolas оставила, я он сам обещался мне непременно приехать к нам в ноябре.
Стало быть интригует тут одна Лембке, а Прасковья только слепая женщина.
Вдруг говорит мне, что все мои подозрения - фантазия; я в глаза ей отвечаю,
что она дура. Я на страшном суде готова подтвердить! И если бы не просьбы
Nicolas, чтоб я оставила до времени, то я бы не уехала оттуда, не обнаружив
эту фальшивую женщину. Она у графа К. чрез Nicolas заискивала, она сына с
матерью хотела разделить. Но Лиза на нашей стороне, а с Прасковьей я
сговорилась. Вы знаете, ей Кармазинов родственник?
- Как? Родственник мадам фон-Лембке?
- Ну да, ей. Дальний.
- Кармазинов, нувеллист?
- Ну да, писатель, чего вы удивляетесь? Конечно, он сам себя почитает
великим. Надутая тварь! Она с ним вместе приедет, а теперь там с ним
носится. Она намерена что-то завести здесь, литературные собрания какие-то.
Он на месяц приедет, последнее имение продавать здесь хочет. Я чуть было не
встретилась с ним в Швейцарии и очень того не желала. Впрочем надеюсь, что
меня-то он удостоит узнать. В старину ко мне письма писал, в доме бывал. Я
бы желала, чтобы вы получше одевались, Степан Трофимович; вы с каждым днем
становитесь так неряшливы... О, как вы меня мучаете! Что вы теперь читаете?
- Я... я...
- Понимаю. Попрежнему приятели, попрежнему попойки, клуб и карты, и
репутация атеиста. Мне эта репутация не нравится, Степан Трофимович. Я бы не
желала, чтобы вас называли атеистом, особенно теперь не желала бы. Я и
прежде не желала, потому что ведь все это одна только пустая болтовня. Надо
же наконец сказать.
- Mais, ma chиre...
- Слушайте, Степан Трофимович, во всем ученом я конечно пред вами
невежда, но я ехала сюда и много о вас думала. Я пришла к одному убеждению.