ых церквей, - mais c'est trиs curieux, -
выгнал, то-есть выгнал буквально из церкви одно замечательное английское
семейство, les dames charmantes, пред самым началом великопостного
богослужения, - vous savez ces chants et le livre de Job... единственно под
тем предлогом, что "шататься иностранцам по русским церквам есть непорядок,
и чтобы приходили в показанное время..." и довел до обморока... Этот дьячок
был в припадке административного восторга et il a montrй son pouvoir...
- Сократите, если можете, Степан Трофимович.
- Господин фон-Лембке поехал теперь по губернии. En un mot, этот Андрей
Антонович, хотя и русский немец православного исповедания, и даже, - уступлю
ему это, - замечательно красивый мужчина, из сорокалетних...
- С чего вы взяли, что красивый мужчина? У него бараньи глаза.
- В высшей степени. Но уж я уступаю, так и быть, мнению наших дам...
- Перейдемте, Степан Трофимович, прошу вас! Кстати, вы носите красные
галстуки, давно ли?
- Это я... я только сегодня...
- А делаете ли вы ваш моцион? Ходите ли ежедневно по шести верст
прогуливаться, как вам предписано доктором?
- Не... не всегда.
- Так я и знала! Я в Швейцарии еще это предчувствовала! -
раздражительно вскричала она, - теперь вы будете не по шести, а по десяти
верст ходить! Вы ужасно опустились, ужасно, уж-жасно! Вы не то что
постарели, вы одряхлели... вы поразили меня, когда я вас увидела давеча,
несмотря на ваш красный галстук... quelle idйe rouge! Продолжайте о
фон-Лембке, если в самом деле есть что сказать, и кончите когда-нибудь,
прошу вас; я устала.
- En un mot, я только ведь хотел сказать, что это один из тех
начинающих в сорок лет администраторов, которые до сорока лет прозябают в
ничтожестве и потом вдруг выходят в люди, посредством внезапно приобретенной
супруги, или каким-нибудь другим, не менее отчаянным средством... То-есть он
теперь уехал... то-есть я хочу сказать, что про меня тотчас же нашептали в
оба уха, что я развратитель молодежи и рассадник губернского атеизма... Он
тотчас же начал справляться.
- Да правда ли?
- Я даже меры принял. Когда про вас "до-ло-жили", что вы "управляли
губернией", vous savez, - он позволил себе выразиться, что "подобного более
не будет".
- Так и сказал?
- Что "подобного более не будет", и avec cette morgue... Супругу, Юлию
Михайловну, мы узрим здесь в конце августа, прямо из Петербурга.
- Из-за границы. Мы там встретились.
- Vraiment?
- В Париже и в Швейцарии. Она Дроздовым родня.
- Родня? Какое замечательное совпадение! Говорят, честолюбива и... с
большими будто бы связями?
- Вздор, связишки! До сорока пяти лет просидела в девках без копейки, а
теперь выскочила за своего фон-Лембке, и, конечно, вся ее цель теперь его в
люди вытащить. Оба интриганы.
- И, говорят, двумя годами старше его?
- Пятью. Мать ее в Москве хвост обшлепала у меня на пороге; на балы ко
мне, при Всеволоде Николаевиче, как из милости напрашивалась. А эта бывало
всю ночь одна в углу сидит без танцев, со своею бирюзовою мухой на лбу, так
что я уж в третьем часу, только из жалости, ей первого кавалера посылаю. Ей
тогда двадцать пять лет уже было, а ее все как девченку в коротеньком
платьице вывозили. Их пускать к себе стало неприлично.
- Эту муху я точно вижу.
- Я вам говорю, я
выгнал, то-есть выгнал буквально из церкви одно замечательное английское
семейство, les dames charmantes, пред самым началом великопостного
богослужения, - vous savez ces chants et le livre de Job... единственно под
тем предлогом, что "шататься иностранцам по русским церквам есть непорядок,
и чтобы приходили в показанное время..." и довел до обморока... Этот дьячок
был в припадке административного восторга et il a montrй son pouvoir...
- Сократите, если можете, Степан Трофимович.
- Господин фон-Лембке поехал теперь по губернии. En un mot, этот Андрей
Антонович, хотя и русский немец православного исповедания, и даже, - уступлю
ему это, - замечательно красивый мужчина, из сорокалетних...
- С чего вы взяли, что красивый мужчина? У него бараньи глаза.
- В высшей степени. Но уж я уступаю, так и быть, мнению наших дам...
- Перейдемте, Степан Трофимович, прошу вас! Кстати, вы носите красные
галстуки, давно ли?
- Это я... я только сегодня...
- А делаете ли вы ваш моцион? Ходите ли ежедневно по шести верст
прогуливаться, как вам предписано доктором?
- Не... не всегда.
- Так я и знала! Я в Швейцарии еще это предчувствовала! -
раздражительно вскричала она, - теперь вы будете не по шести, а по десяти
верст ходить! Вы ужасно опустились, ужасно, уж-жасно! Вы не то что
постарели, вы одряхлели... вы поразили меня, когда я вас увидела давеча,
несмотря на ваш красный галстук... quelle idйe rouge! Продолжайте о
фон-Лембке, если в самом деле есть что сказать, и кончите когда-нибудь,
прошу вас; я устала.
- En un mot, я только ведь хотел сказать, что это один из тех
начинающих в сорок лет администраторов, которые до сорока лет прозябают в
ничтожестве и потом вдруг выходят в люди, посредством внезапно приобретенной
супруги, или каким-нибудь другим, не менее отчаянным средством... То-есть он
теперь уехал... то-есть я хочу сказать, что про меня тотчас же нашептали в
оба уха, что я развратитель молодежи и рассадник губернского атеизма... Он
тотчас же начал справляться.
- Да правда ли?
- Я даже меры принял. Когда про вас "до-ло-жили", что вы "управляли
губернией", vous savez, - он позволил себе выразиться, что "подобного более
не будет".
- Так и сказал?
- Что "подобного более не будет", и avec cette morgue... Супругу, Юлию
Михайловну, мы узрим здесь в конце августа, прямо из Петербурга.
- Из-за границы. Мы там встретились.
- Vraiment?
- В Париже и в Швейцарии. Она Дроздовым родня.
- Родня? Какое замечательное совпадение! Говорят, честолюбива и... с
большими будто бы связями?
- Вздор, связишки! До сорока пяти лет просидела в девках без копейки, а
теперь выскочила за своего фон-Лембке, и, конечно, вся ее цель теперь его в
люди вытащить. Оба интриганы.
- И, говорят, двумя годами старше его?
- Пятью. Мать ее в Москве хвост обшлепала у меня на пороге; на балы ко
мне, при Всеволоде Николаевиче, как из милости напрашивалась. А эта бывало
всю ночь одна в углу сидит без танцев, со своею бирюзовою мухой на лбу, так
что я уж в третьем часу, только из жалости, ей первого кавалера посылаю. Ей
тогда двадцать пять лет уже было, а ее все как девченку в коротеньком
платьице вывозили. Их пускать к себе стало неприлично.
- Эту муху я точно вижу.
- Я вам говорю, я