, я так сказал...
- А еще что делаете? Что проповедуете? Ведь вы не можете не
проповедывать; таков характер!
- Бога проповедую, Marie.
- В которого сами не верите. Этой идеи я никогда не могла понять.
- Оставим, Marie, это потом.
- Что такое была здесь эта Марья Тимофеевна?
- Это тоже мы потом, Marie.
- Не смейте мне делать такие замечания! Правда ли, что смерть эту можно
отнести к злодейству... этих людей?
- Непременно так, - проскрежетал Шатов.
Marie вдруг подняла голову и болезненно прокричала:
- Не смейте мне больше говорить об этом, никогда не смейте, никогда не
смейте!
И она опять упала на постель в припадке той же судорожной боли; это уже
в третий раз, но на этот раз стоны стали громче, обратились в крики.
- О, несносный человек! О, нестерпимый человек! - металась она, уже не
жалея себя, отталкивая стоявшего над нею Шатова.
- Marie, я буду, что хочешь... я буду ходить, говорить...
- Да неужто вы не видите, что началось?
- Что началось, Marie?
- А почем я знаю? Я разве тут знаю что-нибудь... О, проклятая! О, будь
проклято все заране!
- Marie, если б ты сказала, что начинается... а то я... что я пойму
если так?
- Вы отвлеченный, бесполезный болтун. О, будь проклято все на свете!
- Marie! Marie!
Он серьезно подумал, что с ней начинается помешательство.
- Да неужели вы наконец не видите, что я мучаюсь родами, - приподнялась
она, смотря на него со страшною, болезненною исказившею все лицо ее злобой.
- Будь он заране проклят, этот ребенок!
- Marie, - воскликнул Шатов, догадавшись наконец в чем дело, - Marie...
Но что же ты не сказала заране? - спохватился он вдруг и с энергическою
решимостью схватил свою фуражку.
- А я почем знала, входя сюда? - Неужто пришла бы к вам? Мне сказали,
еще через десять дней! Куда же вы, куда же вы, не смейте!
- За повивальною бабкой! я продам револьвер; прежде всего теперь
деньги!
- Не смейте ничего, не смейте повивальную бабку, просто бабу, старуху,
у меня в портмоне восемь гривен... Родят же деревенские бабы без бабок... А
околею, так тем лучше...
- И баба будет, и старуха будет. Только как я, как я оставлю тебя одну,
Marie!
Но сообразив, что лучше теперь оставить ее одну, несмотря на все ее
исступление, чем потом оставить без помощи, он, не слушая ее стонов, ни
гневливых восклицаний, и надеясь на свои ноги, пустился сломя голову с
лестницы.
III.
Прежде всего к Кириллову. Было уже около часу пополуночи. Кириллов
стоял посреди комнаты.
- Кириллов, жена родит!
- То-есть как?
- Родит, ребенка родит!
- Вы... не ошибаетесь?
- О нет, нет, у ней судорги!.. Надо бабу, старуху какую-нибудь,
непременно сейчас... Можно теперь достать? У вас было много старух...
- Очень жаль, что я родить не умею, - задумчиво отвечал Кириллов, -
то-есть не я родить не умею, а сделать так, чтобы родить, не умею... или...
Нет, это я не умею сказать.
- То-есть вы не можете сами помочь в родах; но я не про то; старуху,
старуху, я прошу бабу, сиделку, служанку!
- Старуха будет, только может быть не сейчас. Если хотите, я вместо...
- О, невозможно; я теперь к Виргинской, к бабке.
- Мерзавка!
- О, да, Кириллов, да, но она лучше всех! О, да, все это будет без
благоговения, без радости, брезгливо, с бранью,
- А еще что делаете? Что проповедуете? Ведь вы не можете не
проповедывать; таков характер!
- Бога проповедую, Marie.
- В которого сами не верите. Этой идеи я никогда не могла понять.
- Оставим, Marie, это потом.
- Что такое была здесь эта Марья Тимофеевна?
- Это тоже мы потом, Marie.
- Не смейте мне делать такие замечания! Правда ли, что смерть эту можно
отнести к злодейству... этих людей?
- Непременно так, - проскрежетал Шатов.
Marie вдруг подняла голову и болезненно прокричала:
- Не смейте мне больше говорить об этом, никогда не смейте, никогда не
смейте!
И она опять упала на постель в припадке той же судорожной боли; это уже
в третий раз, но на этот раз стоны стали громче, обратились в крики.
- О, несносный человек! О, нестерпимый человек! - металась она, уже не
жалея себя, отталкивая стоявшего над нею Шатова.
- Marie, я буду, что хочешь... я буду ходить, говорить...
- Да неужто вы не видите, что началось?
- Что началось, Marie?
- А почем я знаю? Я разве тут знаю что-нибудь... О, проклятая! О, будь
проклято все заране!
- Marie, если б ты сказала, что начинается... а то я... что я пойму
если так?
- Вы отвлеченный, бесполезный болтун. О, будь проклято все на свете!
- Marie! Marie!
Он серьезно подумал, что с ней начинается помешательство.
- Да неужели вы наконец не видите, что я мучаюсь родами, - приподнялась
она, смотря на него со страшною, болезненною исказившею все лицо ее злобой.
- Будь он заране проклят, этот ребенок!
- Marie, - воскликнул Шатов, догадавшись наконец в чем дело, - Marie...
Но что же ты не сказала заране? - спохватился он вдруг и с энергическою
решимостью схватил свою фуражку.
- А я почем знала, входя сюда? - Неужто пришла бы к вам? Мне сказали,
еще через десять дней! Куда же вы, куда же вы, не смейте!
- За повивальною бабкой! я продам револьвер; прежде всего теперь
деньги!
- Не смейте ничего, не смейте повивальную бабку, просто бабу, старуху,
у меня в портмоне восемь гривен... Родят же деревенские бабы без бабок... А
околею, так тем лучше...
- И баба будет, и старуха будет. Только как я, как я оставлю тебя одну,
Marie!
Но сообразив, что лучше теперь оставить ее одну, несмотря на все ее
исступление, чем потом оставить без помощи, он, не слушая ее стонов, ни
гневливых восклицаний, и надеясь на свои ноги, пустился сломя голову с
лестницы.
III.
Прежде всего к Кириллову. Было уже около часу пополуночи. Кириллов
стоял посреди комнаты.
- Кириллов, жена родит!
- То-есть как?
- Родит, ребенка родит!
- Вы... не ошибаетесь?
- О нет, нет, у ней судорги!.. Надо бабу, старуху какую-нибудь,
непременно сейчас... Можно теперь достать? У вас было много старух...
- Очень жаль, что я родить не умею, - задумчиво отвечал Кириллов, -
то-есть не я родить не умею, а сделать так, чтобы родить, не умею... или...
Нет, это я не умею сказать.
- То-есть вы не можете сами помочь в родах; но я не про то; старуху,
старуху, я прошу бабу, сиделку, служанку!
- Старуха будет, только может быть не сейчас. Если хотите, я вместо...
- О, невозможно; я теперь к Виргинской, к бабке.
- Мерзавка!
- О, да, Кириллов, да, но она лучше всех! О, да, все это будет без
благоговения, без радости, брезгливо, с бранью,