л, садился, закрывал лицо руками и опять
мечтал, опять припоминал... и опять мерещились ему надежды.
"Ох устала, ох устала!" припоминал он ее восклицания, ее слабый,
надорванный голос: "Господи! Бросить ее теперь, а у ней восемь гривен;
протянула свой портмоне, старенький, крошечный! Приехала места искать, -ну
что она понимает в местах, что они понимают в России? Ведь это как блажные
дети, все у них собственные фантазии, ими же созданные; и сердится бедная
зачем не похожа Россия на их иностранные мечтаньица! О несчастные, о
невинные!.. И однако в самом деле здесь холодно"...
Он вспомнил, что она жаловалась, что он обещался затопить печь. "Дрова
тут, можно принести, не разбудить бы только. Впрочем можно. А как решить
насчет телятины? Встанет, может быть захочет кушать... Ну это после;
Кириллов всю ночь не спит. Чем бы ее накрыть, она так крепко спит, но ей
верно холодно, ах холодно!" И он еще раз подошел на нее посмотреть; платье
немного завернулось, и половина правой ноги открылась до колена. Он вдруг
отвернулся, почти в испуге, снял с себя теплое пальто, и, оставшись в
стареньком сюртучишке, накрыл, стараясь не смотреть, обнаженное место.
Зажиганье дров, хождение на цыпочках, осматривание спящей, мечты в
углу, потом опять осматривание спящей взяли много времени. Прошло два-три
часа. И вот в это-то время у Кириллова успели побывать Верховенский и
Липутин. Наконец и он задремал в углу. Раздался ее стон; она пробудилась,
она звала его; он вскочил как преступник.
- Marie! Я было заснул... Ах, какой я подлец, Marie!
Она привстала, озираясь с удивлением, как бы не узнавая, где находится,
и вдруг вся всполошилась в негодовании, в гневе.
- Я заняла вашу постель, я заснула вне себя от усталости; как смели вы
не разбудить меня? Как осмелились подумать, что я намерена быть вам в
тягость?
- Как мог я разбудить тебя, Marie?
- Могли; должны были! Для вас тут нет другой постели, а я заняла вашу.
Вы не должны были ставить меня в фальшивое положение. Или вы думаете, я
приехала пользоваться вашими благодеяниями? Сейчас извольте занять вашу
постель, а я лягу в углу на стульях...
- Marie, столько нет стульев, да и нечего постлать.
- Ну так просто на полу. Ведь вам же самому придется спать на полу. Я
хочу на полу, сейчас, сейчас!
Она встала, хотела шагнуть, но вдруг как бы сильнейшая судорожная боль
разом отняла у ней все силы и всю решимость, и она с громким стоном опять
упала на постель. Шатов подбежал, но Marie, спрятав лицо в подушки,
захватила его руку и изо всей силы стала сжимать и ломать ее в своей руке.
Так продолжалось с минуту.
- Marie, голубчик, если надо, тут есть доктор Френцель, мне знакомый,
очень... Я бы сбегал к нему.
- Вздор!
- Как вздор? Скажи, Marie, что у тебя болит? А то бы можно припарки...
на живот, например... Это я и без доктора могу... А то горчишники.
- Что ж это? - странно спросила она, подымая голову и испуганно смотря
на него.
- То-есть что именно, Marie? - не понимал Шатов, - про что ты
спрашиваешь? О боже, я совсем теряюсь, Marie, извини, что ничего не понимаю.
- Эх отстаньте, не ваше дело понимать. Да и было бы очень смешно... -
горько усмехнулась она. - Говорите мне про что-нибудь. Ходите по комнате и
говорите. Не стойте подле меня и не глядите на меня, об эт
мечтал, опять припоминал... и опять мерещились ему надежды.
"Ох устала, ох устала!" припоминал он ее восклицания, ее слабый,
надорванный голос: "Господи! Бросить ее теперь, а у ней восемь гривен;
протянула свой портмоне, старенький, крошечный! Приехала места искать, -ну
что она понимает в местах, что они понимают в России? Ведь это как блажные
дети, все у них собственные фантазии, ими же созданные; и сердится бедная
зачем не похожа Россия на их иностранные мечтаньица! О несчастные, о
невинные!.. И однако в самом деле здесь холодно"...
Он вспомнил, что она жаловалась, что он обещался затопить печь. "Дрова
тут, можно принести, не разбудить бы только. Впрочем можно. А как решить
насчет телятины? Встанет, может быть захочет кушать... Ну это после;
Кириллов всю ночь не спит. Чем бы ее накрыть, она так крепко спит, но ей
верно холодно, ах холодно!" И он еще раз подошел на нее посмотреть; платье
немного завернулось, и половина правой ноги открылась до колена. Он вдруг
отвернулся, почти в испуге, снял с себя теплое пальто, и, оставшись в
стареньком сюртучишке, накрыл, стараясь не смотреть, обнаженное место.
Зажиганье дров, хождение на цыпочках, осматривание спящей, мечты в
углу, потом опять осматривание спящей взяли много времени. Прошло два-три
часа. И вот в это-то время у Кириллова успели побывать Верховенский и
Липутин. Наконец и он задремал в углу. Раздался ее стон; она пробудилась,
она звала его; он вскочил как преступник.
- Marie! Я было заснул... Ах, какой я подлец, Marie!
Она привстала, озираясь с удивлением, как бы не узнавая, где находится,
и вдруг вся всполошилась в негодовании, в гневе.
- Я заняла вашу постель, я заснула вне себя от усталости; как смели вы
не разбудить меня? Как осмелились подумать, что я намерена быть вам в
тягость?
- Как мог я разбудить тебя, Marie?
- Могли; должны были! Для вас тут нет другой постели, а я заняла вашу.
Вы не должны были ставить меня в фальшивое положение. Или вы думаете, я
приехала пользоваться вашими благодеяниями? Сейчас извольте занять вашу
постель, а я лягу в углу на стульях...
- Marie, столько нет стульев, да и нечего постлать.
- Ну так просто на полу. Ведь вам же самому придется спать на полу. Я
хочу на полу, сейчас, сейчас!
Она встала, хотела шагнуть, но вдруг как бы сильнейшая судорожная боль
разом отняла у ней все силы и всю решимость, и она с громким стоном опять
упала на постель. Шатов подбежал, но Marie, спрятав лицо в подушки,
захватила его руку и изо всей силы стала сжимать и ломать ее в своей руке.
Так продолжалось с минуту.
- Marie, голубчик, если надо, тут есть доктор Френцель, мне знакомый,
очень... Я бы сбегал к нему.
- Вздор!
- Как вздор? Скажи, Marie, что у тебя болит? А то бы можно припарки...
на живот, например... Это я и без доктора могу... А то горчишники.
- Что ж это? - странно спросила она, подымая голову и испуганно смотря
на него.
- То-есть что именно, Marie? - не понимал Шатов, - про что ты
спрашиваешь? О боже, я совсем теряюсь, Marie, извини, что ничего не понимаю.
- Эх отстаньте, не ваше дело понимать. Да и было бы очень смешно... -
горько усмехнулась она. - Говорите мне про что-нибудь. Ходите по комнате и
говорите. Не стойте подле меня и не глядите на меня, об эт