с богохульством - при такой
великой тайне, появлении нового существа!.. О, она уж теперь проклинает
его!..
- Если хотите, я...
- Нет, нет, а пока я буду бегать (о, я притащу Виргинскую!), вы иногда
подходите к моей лестнице и тихонько прислушивайтесь, но не смейте входить,
вы ее испугаете, ни за что не входите, вы только слушайте... на всякий
ужасный случай. Ну если что крайнее случится, тогда войдите.
- Понимаю. Денег еще рубль. Вот. Я хотел завтра курицу, теперь не хочу.
Бегите скорей, бегите изо всей силы. Самовар всю ночь.
Кириллов ничего не знал о намерениях насчет Шатова, да и прежде никогда
не знал о всей степени опасности ему угрожающей. Знал только, что у него
какие-то старые счеты с "теми людьми", и хотя сам был в это дело отчасти
замешан, сообщенными ему из-за границы инструкциями (впрочем весьма
поверхностными, ибо близко он ни в чем не участвовал), но в последнее время
он все бросил, все поручения, совершенно устранил себя от всяких дел, прежде
же всего от "общего дела", и предался жизни созерцательной. Петр
Верховенский, в заседании, хотя и позвал Липутина к Кириллову, чтоб
удостовериться, что тот примет, в данный момент, "дело Шатова" на себя, но
однако в объяснениях с Кирилловым ни слова не сказал про Шатова, даже не
намекнул, - вероятно считая не политичным, а Кириллова даже и
неблагонадежным, и оставив до завтра, когда уже все будет сделано, а
Кириллову, стало быть, будет уже "все равно"; по крайней мере так рассуждал
о Кириллове Петр Степанович. Липутин тоже очень заметил, что о Шатове,
несмотря на обещание, ни слова не было упомянуто, но Липутин был слишком
взволнован, чтобы протестовать.
Как вихрь бежал Шатов в Муравьиную улицу, проклиная расстояние и не
видя ему конца.
Надо было долго стучать у Виргинского: все давно уже спали. Но Шатов
изо всей силы и безо всякой церемонии заколотил в ставню. Цепная собака на
дворе рвалась и заливалась злобным лаем. Собаки всей улицы подхватили;
поднялся собачий гам.
- Что вы стучите и чего вам угодно? - раздался наконец у окна мягкий и
не соответственный "оскорблению" голос самого Виргинского. Ставня
приотворилась, открылась и форточка.
- Кто там, какой подлец? - злобно провизжал уже совершенно
соответственный оскорблению женский голос старой девы, родственницы
Виргинского.
- Я, Шатов, ко мне воротилась жена и теперь сейчас родит...
- Ну пусть и родит, убирайтесь!
- Я за Ариной Прохоровной, я не уйду без Арины Прохоровны!
- Не может она ко всякому ходить. По ночам особая практика...
Убирайтесь к Макшеевой и не смейте шуметь! - трещал обозленный женский
голос. Слышно было, как Виргинский останавливал; но старая дева его
отталкивала и не уступала.
- Я не уйду! - прокричал опять Шатов.
- Подождите, подождите же! - прикрикнул наконец Виргинский, осилив
деву, - прошу вас, Шатов, подождать пять минут, я разбужу Арину Прохоровну,
и пожалуста не стучите и не кричите... О, как все это ужасно!
Через пять бесконечных минут явилась Арина Прохоровна.
- К вам жена приехала? - послышался из форточки ее голос, и к удивлению
Шатова вовсе не злой, а так только по обыкновенному повелительный; но Арина
Прохоровна иначе и не могла говорить.
- Да, жена и родит.
- Марья Игнатьевна?
-
великой тайне, появлении нового существа!.. О, она уж теперь проклинает
его!..
- Если хотите, я...
- Нет, нет, а пока я буду бегать (о, я притащу Виргинскую!), вы иногда
подходите к моей лестнице и тихонько прислушивайтесь, но не смейте входить,
вы ее испугаете, ни за что не входите, вы только слушайте... на всякий
ужасный случай. Ну если что крайнее случится, тогда войдите.
- Понимаю. Денег еще рубль. Вот. Я хотел завтра курицу, теперь не хочу.
Бегите скорей, бегите изо всей силы. Самовар всю ночь.
Кириллов ничего не знал о намерениях насчет Шатова, да и прежде никогда
не знал о всей степени опасности ему угрожающей. Знал только, что у него
какие-то старые счеты с "теми людьми", и хотя сам был в это дело отчасти
замешан, сообщенными ему из-за границы инструкциями (впрочем весьма
поверхностными, ибо близко он ни в чем не участвовал), но в последнее время
он все бросил, все поручения, совершенно устранил себя от всяких дел, прежде
же всего от "общего дела", и предался жизни созерцательной. Петр
Верховенский, в заседании, хотя и позвал Липутина к Кириллову, чтоб
удостовериться, что тот примет, в данный момент, "дело Шатова" на себя, но
однако в объяснениях с Кирилловым ни слова не сказал про Шатова, даже не
намекнул, - вероятно считая не политичным, а Кириллова даже и
неблагонадежным, и оставив до завтра, когда уже все будет сделано, а
Кириллову, стало быть, будет уже "все равно"; по крайней мере так рассуждал
о Кириллове Петр Степанович. Липутин тоже очень заметил, что о Шатове,
несмотря на обещание, ни слова не было упомянуто, но Липутин был слишком
взволнован, чтобы протестовать.
Как вихрь бежал Шатов в Муравьиную улицу, проклиная расстояние и не
видя ему конца.
Надо было долго стучать у Виргинского: все давно уже спали. Но Шатов
изо всей силы и безо всякой церемонии заколотил в ставню. Цепная собака на
дворе рвалась и заливалась злобным лаем. Собаки всей улицы подхватили;
поднялся собачий гам.
- Что вы стучите и чего вам угодно? - раздался наконец у окна мягкий и
не соответственный "оскорблению" голос самого Виргинского. Ставня
приотворилась, открылась и форточка.
- Кто там, какой подлец? - злобно провизжал уже совершенно
соответственный оскорблению женский голос старой девы, родственницы
Виргинского.
- Я, Шатов, ко мне воротилась жена и теперь сейчас родит...
- Ну пусть и родит, убирайтесь!
- Я за Ариной Прохоровной, я не уйду без Арины Прохоровны!
- Не может она ко всякому ходить. По ночам особая практика...
Убирайтесь к Макшеевой и не смейте шуметь! - трещал обозленный женский
голос. Слышно было, как Виргинский останавливал; но старая дева его
отталкивала и не уступала.
- Я не уйду! - прокричал опять Шатов.
- Подождите, подождите же! - прикрикнул наконец Виргинский, осилив
деву, - прошу вас, Шатов, подождать пять минут, я разбужу Арину Прохоровну,
и пожалуста не стучите и не кричите... О, как все это ужасно!
Через пять бесконечных минут явилась Арина Прохоровна.
- К вам жена приехала? - послышался из форточки ее голос, и к удивлению
Шатова вовсе не злой, а так только по обыкновенному повелительный; но Арина
Прохоровна иначе и не могла говорить.
- Да, жена и родит.
- Марья Игнатьевна?
-