ь часов, - вежливо поклонился Эркель и не спеша
пошел с лестницы.
- Дурачок! - не утерпел крикнуть ему вслед с верху лестницы Шатов.
- Что-с? - отозвался тот уже снизу.
- Ничего, ступайте.
- Я думал, вы что-то сказали.
II.
Эркель был такой "дурачок", у которого только главного толку не было в
голове, царя в голове; но маленького подчиненного толку у него было
довольно, даже до хитрости. Фанатически, младенчески преданный "общему
делу", а в сущности Петру Верховенскому, он действовал по его инструкции,
данной ему в то время, когда в заседании у наших условились и распределили
роли назавтра. Петр Степанович, назначая ему роль посланника, успел
поговорить с ним минут десять в сторонке. Исполнительная часть была
потребностью этой мелкой, малорассудочной, вечно жаждущей подчинения чужой
воле натуры, - о, конечно не иначе как ради "общего" или "великого" дела. Но
и это было все равно, ибо маленькие фанатики, подобные Эркелю, никак не
могут понять служения идее, иначе как слив ее с самим лицом, по их понятию,
выражающим эту идею. Чувствительный, ласковый и добрый Эркель быть может был
самым бесчувственным из убийц, собравшихся на Шатова, и без всякой личной
ненависти, не смигнув глазом, присутствовал бы при его убиении. Ему велено
было, например, хорошенько между прочим высмотреть обстановку Шатова, во
время исполнения своего поручения, и когда Шатов, приняв его на лестнице,
сболтнул в жару, всего вероятнее не заметив того, что к нему воротилась
жена, - у Эркеля тотчас же достало инстинктивной хитрости не выказать ни
малейшего дальнейшего любопытства, несмотря на блеснувшую в уме догадку, что
факт воротившейся жены имеет большое значение в успехе их предприятия...
Так в сущности и было: один только этот факт и спас "мерзавцев" от
намерения Шатова, а вместе с тем и помог им от него "избавиться"...
Во-первых, он взволновал Шатова, выбил его из колеи, отнял от него обычную
прозорливость и осторожность. Какая-нибудь идея о своей собственной
безопасности менее всего могла придти теперь в его голову, занятую совсем
другим. Напротив, он с увлечением поверил, что Петр Верховенский завтра
бежит: это так совпадало с его подозрениями! Возвратясь в комнату, он опять
уселся в угол, уперся локтями в колена и закрыл руками лицо. Горькие мысли
его мучили...
И вот он снова подымал голову, вставал на цыпочки и шел на нее
поглядеть: "Господи! Да у нее завтра же разовьется горячка, к утру, пожалуй
уже теперь началась! Конечно, простудилась. Она не привыкла к этому ужасному
климату, а тут вагон, третий класс, кругом вихрь, дождь, а у нее такой
холодный бурнусик, совсем никакой одежонки... И тут-то ее оставить, бросить
без помощи! Сак-то, сак-то какой крошечный, легкий, сморщенный, десять
фунтов! Бедная, как она изнурена, сколько вынесла! Она горда, оттого и не
жалуется. Но раздражена, раздражена! Это болезнь: и ангел в болезни станет
раздражителен. Какой сухой, горячий, должно быть лоб, как темно под глазами
и... и как однако прекрасен этот овал лица, и эти пышные волосы, как..." И
он поскорее отводил глаза, поскорей отходил, как бы пугаясь одной идеи
видеть в ней что-нибудь другое, чем несчастное, измученное существо,
которому надо помочь, - "какие уж тут надежды! О, как низок, как подл
человек!" и он шел опять в свой уго
пошел с лестницы.
- Дурачок! - не утерпел крикнуть ему вслед с верху лестницы Шатов.
- Что-с? - отозвался тот уже снизу.
- Ничего, ступайте.
- Я думал, вы что-то сказали.
II.
Эркель был такой "дурачок", у которого только главного толку не было в
голове, царя в голове; но маленького подчиненного толку у него было
довольно, даже до хитрости. Фанатически, младенчески преданный "общему
делу", а в сущности Петру Верховенскому, он действовал по его инструкции,
данной ему в то время, когда в заседании у наших условились и распределили
роли назавтра. Петр Степанович, назначая ему роль посланника, успел
поговорить с ним минут десять в сторонке. Исполнительная часть была
потребностью этой мелкой, малорассудочной, вечно жаждущей подчинения чужой
воле натуры, - о, конечно не иначе как ради "общего" или "великого" дела. Но
и это было все равно, ибо маленькие фанатики, подобные Эркелю, никак не
могут понять служения идее, иначе как слив ее с самим лицом, по их понятию,
выражающим эту идею. Чувствительный, ласковый и добрый Эркель быть может был
самым бесчувственным из убийц, собравшихся на Шатова, и без всякой личной
ненависти, не смигнув глазом, присутствовал бы при его убиении. Ему велено
было, например, хорошенько между прочим высмотреть обстановку Шатова, во
время исполнения своего поручения, и когда Шатов, приняв его на лестнице,
сболтнул в жару, всего вероятнее не заметив того, что к нему воротилась
жена, - у Эркеля тотчас же достало инстинктивной хитрости не выказать ни
малейшего дальнейшего любопытства, несмотря на блеснувшую в уме догадку, что
факт воротившейся жены имеет большое значение в успехе их предприятия...
Так в сущности и было: один только этот факт и спас "мерзавцев" от
намерения Шатова, а вместе с тем и помог им от него "избавиться"...
Во-первых, он взволновал Шатова, выбил его из колеи, отнял от него обычную
прозорливость и осторожность. Какая-нибудь идея о своей собственной
безопасности менее всего могла придти теперь в его голову, занятую совсем
другим. Напротив, он с увлечением поверил, что Петр Верховенский завтра
бежит: это так совпадало с его подозрениями! Возвратясь в комнату, он опять
уселся в угол, уперся локтями в колена и закрыл руками лицо. Горькие мысли
его мучили...
И вот он снова подымал голову, вставал на цыпочки и шел на нее
поглядеть: "Господи! Да у нее завтра же разовьется горячка, к утру, пожалуй
уже теперь началась! Конечно, простудилась. Она не привыкла к этому ужасному
климату, а тут вагон, третий класс, кругом вихрь, дождь, а у нее такой
холодный бурнусик, совсем никакой одежонки... И тут-то ее оставить, бросить
без помощи! Сак-то, сак-то какой крошечный, легкий, сморщенный, десять
фунтов! Бедная, как она изнурена, сколько вынесла! Она горда, оттого и не
жалуется. Но раздражена, раздражена! Это болезнь: и ангел в болезни станет
раздражителен. Какой сухой, горячий, должно быть лоб, как темно под глазами
и... и как однако прекрасен этот овал лица, и эти пышные волосы, как..." И
он поскорее отводил глаза, поскорей отходил, как бы пугаясь одной идеи
видеть в ней что-нибудь другое, чем несчастное, измученное существо,
которому надо помочь, - "какие уж тут надежды! О, как низок, как подл
человек!" и он шел опять в свой уго