ми детскими глазами
за говорившими и слушая. Лицо у него было прехорошенькое и даже как бы
умное. К пятерке он не принадлежал; наши предполагали, что он имел какие-то
и откуда-то особые поручения, чисто по исполнительной части. Теперь
известно, что у него не было никаких поручений, да и вряд ли сам он понимал
свое положение. Он только преклонился пред Петром Степановичем, встретив его
незадолго. Если б он встретился с каким-нибудь преждевременно развращенным
монстром, и тот под каким-нибудь социально-романическим предлогом подбил его
основать разбойничью шайку, и для пробы велел убить и ограбить первого
встречного мужика, то он непременно бы пошел и послушался. У него была
где-то больная мать, которой он отсылал половину своего скудного жалованья,
- и как должно быть она целовала эту бедную белокурую головку, как дрожала
за нее, как молилась о ней! Я потому так много о нем распространяюсь, что
мне его очень жаль.
Наши были возбуждены. Происшествия прошлой ночи их поразили, и,
кажется, они перетрусили. Простой, хотя и систематический скандал, в котором
они так усердно до сих пор принимали участие, развязался для них неожиданно.
Ночной пожар, убийство Лебядкиных, буйство толпы над Лизой - все это были
такие сюрпризы, которых они не предполагали в своей программе. Они с жаром
обвиняли двигавшую их руку в деспотизме и неоткровенности. Одним словом пока
ждали Петра Степановича, они так настроили себя взаимно, что опять решились
окончательно спросить у него категорического объяснения, а если он еще раз,
как это уж и было, уклонится, то разорвать даже и пятерку, но с тем, чтобы
вместо нее основать новое тайное общество "пропаганды идей", и уже от себя,
на началах равноправных и демократических. Липутин, Шигалев и знаток народа
особенно поддерживали эту мысль; Лямшин помалчивал, хотя и с согласным
видом. Виргинский колебался и желал выслушать сначала Петра Степановича.
Положили выслушать Петра Степановича; но тот все еще не приходил; такая
небрежность еще больше подлила яду. Эркель совершенно молчал и распорядился
лишь подать чаю, который принес от хозяек собственноручно в стаканах на
подносе, не внося самовара и не впуская служанки.
Петр Степанович явился только в половине девятого. Быстрыми шагами
подошел он к круглому столу пред диваном, за которым разместилась компания;
шапку оставил в руках и от чаю отказался. Вид имел злой, строгий и
высокомерный. Должно быть тотчас же заметил по лицам, что "бунтуют".
- Прежде чем раскрою рот, выкладывайте свое, вы что-то подобрались, -
заметил он, с злобною усмешкой обводя глазами физиономии.
Липутин начал "от лица всех" и вздрагивавшим от обиды голосом заявил,
"что если так продолжать, то можно самому разбить лоб-с". О, они вовсе не
боятся разбивать свои лбы и даже готовы, но единственно лишь для общего дела
(Общее шевеление и одобрение). А потому пусть будут и с ними откровенны,
чтоб им всегда знать заранее, "а то что ж будет?" (Опять шевеление,
несколько гортанных звуков.) Так действовать унизительно и опасно... Мы
вовсе не потому что боимся, а если действует один, а остальные только пешки,
то один наврет, и все попадутся. (Восклицания: да, да! Общая поддержка.)
- Чорт возьми, чего же вам надо?
- А какое отношение с общим делом, - закипел Липутин, - имеют интрижки
господина Ставрогина? Пусть он там принадлеж
за говорившими и слушая. Лицо у него было прехорошенькое и даже как бы
умное. К пятерке он не принадлежал; наши предполагали, что он имел какие-то
и откуда-то особые поручения, чисто по исполнительной части. Теперь
известно, что у него не было никаких поручений, да и вряд ли сам он понимал
свое положение. Он только преклонился пред Петром Степановичем, встретив его
незадолго. Если б он встретился с каким-нибудь преждевременно развращенным
монстром, и тот под каким-нибудь социально-романическим предлогом подбил его
основать разбойничью шайку, и для пробы велел убить и ограбить первого
встречного мужика, то он непременно бы пошел и послушался. У него была
где-то больная мать, которой он отсылал половину своего скудного жалованья,
- и как должно быть она целовала эту бедную белокурую головку, как дрожала
за нее, как молилась о ней! Я потому так много о нем распространяюсь, что
мне его очень жаль.
Наши были возбуждены. Происшествия прошлой ночи их поразили, и,
кажется, они перетрусили. Простой, хотя и систематический скандал, в котором
они так усердно до сих пор принимали участие, развязался для них неожиданно.
Ночной пожар, убийство Лебядкиных, буйство толпы над Лизой - все это были
такие сюрпризы, которых они не предполагали в своей программе. Они с жаром
обвиняли двигавшую их руку в деспотизме и неоткровенности. Одним словом пока
ждали Петра Степановича, они так настроили себя взаимно, что опять решились
окончательно спросить у него категорического объяснения, а если он еще раз,
как это уж и было, уклонится, то разорвать даже и пятерку, но с тем, чтобы
вместо нее основать новое тайное общество "пропаганды идей", и уже от себя,
на началах равноправных и демократических. Липутин, Шигалев и знаток народа
особенно поддерживали эту мысль; Лямшин помалчивал, хотя и с согласным
видом. Виргинский колебался и желал выслушать сначала Петра Степановича.
Положили выслушать Петра Степановича; но тот все еще не приходил; такая
небрежность еще больше подлила яду. Эркель совершенно молчал и распорядился
лишь подать чаю, который принес от хозяек собственноручно в стаканах на
подносе, не внося самовара и не впуская служанки.
Петр Степанович явился только в половине девятого. Быстрыми шагами
подошел он к круглому столу пред диваном, за которым разместилась компания;
шапку оставил в руках и от чаю отказался. Вид имел злой, строгий и
высокомерный. Должно быть тотчас же заметил по лицам, что "бунтуют".
- Прежде чем раскрою рот, выкладывайте свое, вы что-то подобрались, -
заметил он, с злобною усмешкой обводя глазами физиономии.
Липутин начал "от лица всех" и вздрагивавшим от обиды голосом заявил,
"что если так продолжать, то можно самому разбить лоб-с". О, они вовсе не
боятся разбивать свои лбы и даже готовы, но единственно лишь для общего дела
(Общее шевеление и одобрение). А потому пусть будут и с ними откровенны,
чтоб им всегда знать заранее, "а то что ж будет?" (Опять шевеление,
несколько гортанных звуков.) Так действовать унизительно и опасно... Мы
вовсе не потому что боимся, а если действует один, а остальные только пешки,
то один наврет, и все попадутся. (Восклицания: да, да! Общая поддержка.)
- Чорт возьми, чего же вам надо?
- А какое отношение с общим делом, - закипел Липутин, - имеют интрижки
господина Ставрогина? Пусть он там принадлеж