яснить разом целую гору недоумений и который, в
простодушной своей неловкости, сам не знает с чего начать и чем кончить.
Довольно тоже неосторожно проскользнуло у него, что Юлии Михайловне была
известна вся тайна Ставрогина и что она-то и вела всю интригу. Она-де и его,
Петра Степановича, подвела, потому что он сам был влюблен в эту несчастную
Лизу, а между тем его так "подвернули", что он же почти проводил ее в карете
к Ставрогину. "Да, да, хорошо вам, господа, смеяться, а если б я только
знал, если б знал, чем это кончится!" - заключил он. На разные тревожные
вопросы о Ставрогине он прямо заявил, что катастрофа с Лебядкиным, по его
мнению, чистый случай и виновен во всем сам Лебядкин, показывавший деньги.
Он это особенно хорошо разъяснил. Один из слушателей как-то заметил ему, что
он напрасно "представляется"; что он ел, пил, чуть не спал в доме Юлии
Михайловны, а теперь первый же ее и чернит, и что это вовсе не так красиво,
как он полагает. Но Петр Степанович тотчас же защитил себя:
- Я ел и пил не потому, что у меня не было денег, и не виноват, что
меня туда приглашали. Позвольте мне самому судить, насколько мне быть за то
благодарным.
Вообще впечатление осталось в его пользу: "Пусть он малый нелепый и
конечно пустой, но ведь чем же он виноват в глупостях Юлии Михайловны?
Напротив, выходит, что он же ее останавливал"...
Около двух часов разнеслось вдруг известие, что Ставрогин, о котором
было столько речей, уехал внезапно с полуденным поездом в Петербург. Это
очень заинтересовало; многие нахмурились. Петр Степанович был до того
поражен, что, рассказывают, даже переменился в лице и странно вскричал: "Да
кто же мог его выпустить?" Он тотчас убежал от Гаганова. Однако же его
видели еще в двух или трех домах.
Около сумерок он нашел возможность проникнуть и к Юлии Михайловне, хотя
и с величайшим трудом, потому что та решительно не хотела принять его.
Только три недели спустя узнал я об этом обстоятельстве от нее же самой,
пред выездом ее в Петербург. Она не сообщила подробностей, но заметила с
содроганием, что он "изумил ее тогда вне всякой меры". Полагаю, что он
просто напугал ее угрозой сообщничества, в случае если б ей вздумалось
"говорить". Необходимость же попугать тесно связывалась с его тогдашними
замыслами, ей, разумеется, неизвестными, и только потом, дней пять спустя,
догадалась она, почему он так сомневался в ее молчании и так опасался новых
взрывов ее негодования...
В восьмом часу вечера, когда уже совсем стемнело, на краю города, в
Фомином переулке, в маленьком покривившемся домике, в квартире прапорщика
Эркеля, собрались наши в полном комплекте, впятером. Общее собрание
назначено было тут самим Петром Степановичем; но он непростительно опоздал,
и члены ждали его уже час. Этот прапорщик Эркель был тот самый заезжий
офицерик, который на вечере у Виргинского просидел все время с карандашом в
руках и с записною книжкой пред собою. В город он прибыл недавно, нанимал
уединенно в глухом переулке у двух сестер, старух-мещанок, и скоро должен
был уехать; собраться у него было всего неприметнее. Этот странный мальчик
отличался необыкновенною молчаливостью; он мог просидеть десять вечеров
сряду в шумной компании и при самых необыкновенных разговорах, сам не говоря
ни слова, а напротив с чрезвычайным вниманием следя свои
простодушной своей неловкости, сам не знает с чего начать и чем кончить.
Довольно тоже неосторожно проскользнуло у него, что Юлии Михайловне была
известна вся тайна Ставрогина и что она-то и вела всю интригу. Она-де и его,
Петра Степановича, подвела, потому что он сам был влюблен в эту несчастную
Лизу, а между тем его так "подвернули", что он же почти проводил ее в карете
к Ставрогину. "Да, да, хорошо вам, господа, смеяться, а если б я только
знал, если б знал, чем это кончится!" - заключил он. На разные тревожные
вопросы о Ставрогине он прямо заявил, что катастрофа с Лебядкиным, по его
мнению, чистый случай и виновен во всем сам Лебядкин, показывавший деньги.
Он это особенно хорошо разъяснил. Один из слушателей как-то заметил ему, что
он напрасно "представляется"; что он ел, пил, чуть не спал в доме Юлии
Михайловны, а теперь первый же ее и чернит, и что это вовсе не так красиво,
как он полагает. Но Петр Степанович тотчас же защитил себя:
- Я ел и пил не потому, что у меня не было денег, и не виноват, что
меня туда приглашали. Позвольте мне самому судить, насколько мне быть за то
благодарным.
Вообще впечатление осталось в его пользу: "Пусть он малый нелепый и
конечно пустой, но ведь чем же он виноват в глупостях Юлии Михайловны?
Напротив, выходит, что он же ее останавливал"...
Около двух часов разнеслось вдруг известие, что Ставрогин, о котором
было столько речей, уехал внезапно с полуденным поездом в Петербург. Это
очень заинтересовало; многие нахмурились. Петр Степанович был до того
поражен, что, рассказывают, даже переменился в лице и странно вскричал: "Да
кто же мог его выпустить?" Он тотчас убежал от Гаганова. Однако же его
видели еще в двух или трех домах.
Около сумерок он нашел возможность проникнуть и к Юлии Михайловне, хотя
и с величайшим трудом, потому что та решительно не хотела принять его.
Только три недели спустя узнал я об этом обстоятельстве от нее же самой,
пред выездом ее в Петербург. Она не сообщила подробностей, но заметила с
содроганием, что он "изумил ее тогда вне всякой меры". Полагаю, что он
просто напугал ее угрозой сообщничества, в случае если б ей вздумалось
"говорить". Необходимость же попугать тесно связывалась с его тогдашними
замыслами, ей, разумеется, неизвестными, и только потом, дней пять спустя,
догадалась она, почему он так сомневался в ее молчании и так опасался новых
взрывов ее негодования...
В восьмом часу вечера, когда уже совсем стемнело, на краю города, в
Фомином переулке, в маленьком покривившемся домике, в квартире прапорщика
Эркеля, собрались наши в полном комплекте, впятером. Общее собрание
назначено было тут самим Петром Степановичем; но он непростительно опоздал,
и члены ждали его уже час. Этот прапорщик Эркель был тот самый заезжий
офицерик, который на вечере у Виргинского просидел все время с карандашом в
руках и с записною книжкой пред собою. В город он прибыл недавно, нанимал
уединенно в глухом переулке у двух сестер, старух-мещанок, и скоро должен
был уехать; собраться у него было всего неприметнее. Этот странный мальчик
отличался необыкновенною молчаливостью; он мог просидеть десять вечеров
сряду в шумной компании и при самых необыкновенных разговорах, сам не говоря
ни слова, а напротив с чрезвычайным вниманием следя свои