лько как подстрекателей в поджоге, но и как пятерку.
Доносчику известна вся тайна сети. Вот что вы напрокудили!
- Наверно Ставрогин! - крикнул Липутин.
- Как... почему Ставрогин? - как бы осекся вдруг Петр Степанович. - Э,
чорт, - спохватился он тотчас же, - это Шатов! Вам, кажется, всем уже теперь
известно, что Шатов в свое время принадлежал делу. Я должен открыть, что
следя за ним чрез лиц, которых он не подозревает, я к удивлению узнал, что
для него не тайна и устройство сети, и... одним словом, все. Чтобы спасти
себя от обвинения в прежнем участии, он донесет на всех. До сих пор он все
еще колебался, и я щадил его. Теперь вы этим пожаром его развязали: он
потрясен и уже не колеблется. Завтра же мы будем арестованы, как поджигатели
и политические преступники.
- Верно ли? Почему Шатов знает?
Волнение было неописанное.
- Все совершенно верно. Я не в праве вам объявить пути мои и как
открывал, но вот что покамест я могу для вас сделать: чрез одно лицо я могу
подействовать на Шатова, так что он, совершенно не подозревая, задержит
донос, - но не более как на сутки. Дальше суток не могу. Итак вы можете
считать себя обеспеченными до послезавтрого утра.
Все молчали.
- Да отправить же его наконец к чорту! - первый крикнул Толкаченко.
- И давно бы надо сделать! - злобно ввернул Лямшин, стукнув кулаком по
столу.
- Но как сделать? - пробормотал Липутин.
Петр Степанович тотчас же подхватил вопрос и изложил свой план. Он
состоял в том, чтобы завлечь Шатова, для сдачи находившейся у него тайной
типографии, в то уединенное место, где она закопана, завтра, в начале ночи и
- "уж там и распорядиться". Он вошел во многие нужные подробности, которые
мы теперь опускаем, и разъяснил обстоятельно те настоящие двусмысленные
отношения Шатова к центральному обществу, о которых уже известно читателю.
- Все так, - нетвердо заметил Липутин, - но так как опять... новое
приключение в том же роде... то слишком уж поразит умы.
- Без сомнения, - подтвердил Петр Степанович, - но и это предусмотрено.
Есть средство вполне отклонить подозрение.
И он с прежнею точностью рассказал о Кириллове, о его намерении
застрелиться и о том, как он обещал ждать сигнала, а умирая, оставить
записку и принять на себя все, что ему продиктуют. (Одним словом, все что
уже известно читателю.) - Твердое его намерение лишить себя жизни, -
философское, а по-моему сумасшедшее, - стало известно там (продолжал
разъяснять Петр Степанович). Там не теряют ни волоска, ни пылинки, все идет
в пользу общего дела. Предвидя пользу и убедившись, что намерение его
совершенно серьезное, ему предложили средства доехать до России (он для
чего-то непременно хотел умереть в России), дали поручение, которое он
обязался исполнить (и исполнил), и сверх того обязали его уже известным вам
обещанием кончить с собою лишь тогда, когда ему скажут. Он все обещал.
Заметьте, что он принадлежит делу на особых основаниях и желает быть
полезным; больше я вам открыть не могу. Завтра, после Шатова, я продиктую
ему записку, что причина смерти Шатова он. Это будет очень вероятно: они
были друзьями и вместе ездили в Америку, там поссорились, и все это будет в
записке объяснено... и... и даже, судя по обстоятельствам, можно будет и еще
кое-что продиктовать Кириллову, например о прокламациях,
Доносчику известна вся тайна сети. Вот что вы напрокудили!
- Наверно Ставрогин! - крикнул Липутин.
- Как... почему Ставрогин? - как бы осекся вдруг Петр Степанович. - Э,
чорт, - спохватился он тотчас же, - это Шатов! Вам, кажется, всем уже теперь
известно, что Шатов в свое время принадлежал делу. Я должен открыть, что
следя за ним чрез лиц, которых он не подозревает, я к удивлению узнал, что
для него не тайна и устройство сети, и... одним словом, все. Чтобы спасти
себя от обвинения в прежнем участии, он донесет на всех. До сих пор он все
еще колебался, и я щадил его. Теперь вы этим пожаром его развязали: он
потрясен и уже не колеблется. Завтра же мы будем арестованы, как поджигатели
и политические преступники.
- Верно ли? Почему Шатов знает?
Волнение было неописанное.
- Все совершенно верно. Я не в праве вам объявить пути мои и как
открывал, но вот что покамест я могу для вас сделать: чрез одно лицо я могу
подействовать на Шатова, так что он, совершенно не подозревая, задержит
донос, - но не более как на сутки. Дальше суток не могу. Итак вы можете
считать себя обеспеченными до послезавтрого утра.
Все молчали.
- Да отправить же его наконец к чорту! - первый крикнул Толкаченко.
- И давно бы надо сделать! - злобно ввернул Лямшин, стукнув кулаком по
столу.
- Но как сделать? - пробормотал Липутин.
Петр Степанович тотчас же подхватил вопрос и изложил свой план. Он
состоял в том, чтобы завлечь Шатова, для сдачи находившейся у него тайной
типографии, в то уединенное место, где она закопана, завтра, в начале ночи и
- "уж там и распорядиться". Он вошел во многие нужные подробности, которые
мы теперь опускаем, и разъяснил обстоятельно те настоящие двусмысленные
отношения Шатова к центральному обществу, о которых уже известно читателю.
- Все так, - нетвердо заметил Липутин, - но так как опять... новое
приключение в том же роде... то слишком уж поразит умы.
- Без сомнения, - подтвердил Петр Степанович, - но и это предусмотрено.
Есть средство вполне отклонить подозрение.
И он с прежнею точностью рассказал о Кириллове, о его намерении
застрелиться и о том, как он обещал ждать сигнала, а умирая, оставить
записку и принять на себя все, что ему продиктуют. (Одним словом, все что
уже известно читателю.) - Твердое его намерение лишить себя жизни, -
философское, а по-моему сумасшедшее, - стало известно там (продолжал
разъяснять Петр Степанович). Там не теряют ни волоска, ни пылинки, все идет
в пользу общего дела. Предвидя пользу и убедившись, что намерение его
совершенно серьезное, ему предложили средства доехать до России (он для
чего-то непременно хотел умереть в России), дали поручение, которое он
обязался исполнить (и исполнил), и сверх того обязали его уже известным вам
обещанием кончить с собою лишь тогда, когда ему скажут. Он все обещал.
Заметьте, что он принадлежит делу на особых основаниях и желает быть
полезным; больше я вам открыть не могу. Завтра, после Шатова, я продиктую
ему записку, что причина смерти Шатова он. Это будет очень вероятно: они
были друзьями и вместе ездили в Америку, там поссорились, и все это будет в
записке объяснено... и... и даже, судя по обстоятельствам, можно будет и еще
кое-что продиктовать Кириллову, например о прокламациях,