нно в то самое мгновение,
когда сбившаяся пред домом густая толпа уже довольно наслушалась о
Ставрогине и о том, как выгодно было ему зарезать жену. Но все-таки,
повторяю, огромное большинство продолжало слушать молча и неподвижно.
Выходили из себя лишь пьяные горланы, да люди "срывающиеся", в роде как тот
махавший руками мещанин. Его все знали как человека даже тихого, но он вдруг
как бы срывался и куда-то летел, если что-нибудь известным образом поражало
его. Я не видел, как прибыли Лиза и Маврикий Николаевич. Впервой я заметил
Лизу, остолбенев от изумления, уже далеко от меня в толпе, а Маврикия
Николаевича даже сначала и не разглядел. Кажется, был такой миг, что он от
нее отстал шага на два за теснотой, или его оттерли. Лиза, прорывавшаяся
сквозь толпу, не видя и не замечая ничего кругом себя, словно горячешная,
словно убежавшая из больницы, разумеется, слишком скоро обратила на себя
внимание: громко заговорили и вдруг завопили. Тут кто-то крикнул: "Это
Ставрогинская!" И с другой стороны: "Мало что убьют, глядеть придут!" Вдруг
я увидел, что над ее головой, сзади, поднялась и опустилась чья-то рука;
Лиза упала. Раздался ужасный крик Маврикия Николаевича, рванувшегося на
помощь и ударившего изо всех сил заслонявшего от него Лизу человека. Но в
тот же самый миг обхватил его сзади обеими руками тот мещанин. Несколько
времени нельзя было ничего разглядеть в начавшейся свалке. Кажется, Лиза
поднялась, но опять упала от другого удара. Вдруг толпа расступилась и
образовался небольшой пустой круг около лежавшей Лизы, а окровавленный,
обезумевший Маврикий Николаевич стоял над нею крича, плача и ломая руки. Не
помню в полной точности, как происходило дальше; помню только, что Лизу
вдруг понесли. Я бежал за нею; она была еще жива и может быть еще в памяти.
Из толпы схватили мещанина и еще трех человек. Эти трое до сих пор отрицают
всякое свое участие в злодеянии, упорно уверяя, что их захватили ошибкой;
может, они и правы. Мещанин, хоть и явно уличенный, но как человек без
толку, до сих пор еще не может разъяснить обстоятельно происшедшего. Я тоже,
как очевидец, хотя и отдаленный, должен был дать на следствии мое показание:
я заявил, что все произошло в высшей степени случайно, через людей, хотя
может быть и настроенных, но мало сознававших, пьяных и уже потерявших
нитку. Такого мнения держусь и теперь.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Последнее решение.
I.
В это утро Петра Степановича многие видели; видевшие упомнили, что он
был в чрезвычайно возбужденном состоянии. В два часа пополудни он забегал к
Гаганову, всего за день прибывшему из деревни и у которого собрался полон
дом посетителей, много и горячо говоривших о только что происшедших
событиях, Петр Степанович говорил больше всех и заставил себя слушать. Его
всегда считали у нас за "болтливого студента с дырой в голове", но теперь он
говорил об Юлии Михайловне, а при всеобщей суматохе тема была захватывающая.
Он сообщил о ней, в качестве ее недавнего и интимнейшего конфидента, много
весьма новых и неожиданных подробностей; нечаянно (и конечно неосторожно)
сообщил несколько ее личных отзывов о всем известных в городе лицах, чем тут
же кольнул самолюбия. Выходило у него неясно и сбивчиво, как у человека не
хитрого, но который поставлен, как честный человек, в мучительную
необходимость разъ
когда сбившаяся пред домом густая толпа уже довольно наслушалась о
Ставрогине и о том, как выгодно было ему зарезать жену. Но все-таки,
повторяю, огромное большинство продолжало слушать молча и неподвижно.
Выходили из себя лишь пьяные горланы, да люди "срывающиеся", в роде как тот
махавший руками мещанин. Его все знали как человека даже тихого, но он вдруг
как бы срывался и куда-то летел, если что-нибудь известным образом поражало
его. Я не видел, как прибыли Лиза и Маврикий Николаевич. Впервой я заметил
Лизу, остолбенев от изумления, уже далеко от меня в толпе, а Маврикия
Николаевича даже сначала и не разглядел. Кажется, был такой миг, что он от
нее отстал шага на два за теснотой, или его оттерли. Лиза, прорывавшаяся
сквозь толпу, не видя и не замечая ничего кругом себя, словно горячешная,
словно убежавшая из больницы, разумеется, слишком скоро обратила на себя
внимание: громко заговорили и вдруг завопили. Тут кто-то крикнул: "Это
Ставрогинская!" И с другой стороны: "Мало что убьют, глядеть придут!" Вдруг
я увидел, что над ее головой, сзади, поднялась и опустилась чья-то рука;
Лиза упала. Раздался ужасный крик Маврикия Николаевича, рванувшегося на
помощь и ударившего изо всех сил заслонявшего от него Лизу человека. Но в
тот же самый миг обхватил его сзади обеими руками тот мещанин. Несколько
времени нельзя было ничего разглядеть в начавшейся свалке. Кажется, Лиза
поднялась, но опять упала от другого удара. Вдруг толпа расступилась и
образовался небольшой пустой круг около лежавшей Лизы, а окровавленный,
обезумевший Маврикий Николаевич стоял над нею крича, плача и ломая руки. Не
помню в полной точности, как происходило дальше; помню только, что Лизу
вдруг понесли. Я бежал за нею; она была еще жива и может быть еще в памяти.
Из толпы схватили мещанина и еще трех человек. Эти трое до сих пор отрицают
всякое свое участие в злодеянии, упорно уверяя, что их захватили ошибкой;
может, они и правы. Мещанин, хоть и явно уличенный, но как человек без
толку, до сих пор еще не может разъяснить обстоятельно происшедшего. Я тоже,
как очевидец, хотя и отдаленный, должен был дать на следствии мое показание:
я заявил, что все произошло в высшей степени случайно, через людей, хотя
может быть и настроенных, но мало сознававших, пьяных и уже потерявших
нитку. Такого мнения держусь и теперь.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Последнее решение.
I.
В это утро Петра Степановича многие видели; видевшие упомнили, что он
был в чрезвычайно возбужденном состоянии. В два часа пополудни он забегал к
Гаганову, всего за день прибывшему из деревни и у которого собрался полон
дом посетителей, много и горячо говоривших о только что происшедших
событиях, Петр Степанович говорил больше всех и заставил себя слушать. Его
всегда считали у нас за "болтливого студента с дырой в голове", но теперь он
говорил об Юлии Михайловне, а при всеобщей суматохе тема была захватывающая.
Он сообщил о ней, в качестве ее недавнего и интимнейшего конфидента, много
весьма новых и неожиданных подробностей; нечаянно (и конечно неосторожно)
сообщил несколько ее личных отзывов о всем известных в городе лицах, чем тут
же кольнул самолюбия. Выходило у него неясно и сбивчиво, как у человека не
хитрого, но который поставлен, как честный человек, в мучительную
необходимость разъ