жал в ту же минуту хозяин,
то дрова разгоревшись наверно бы сожгли дом. "а по обгоревшим трупам трудно
было бы правду узнать".
Так передавалось дело. Прибавлялось и еще сведение: что квартиру эту
снял для капитана и сестры его сам господин Ставрогин, Николай Всеволодович,
сынок генеральши Ставрогиной, сам и нанимать приходил, очень уговаривал,
потому что хозяин отдавать не хотел и дом назначал для кабака, но Николай
Всеволодович за ценой не постояли и за полгода вперед выдали.
- Горели не спроста, - слышалось в толпе. Но большинство молчало. Лица
были мрачны, но раздражения большого, видимого, я не заметил. Кругом однако
же продолжались истории о Николае Всеволодовиче и о том, что убитая - его
жена, что вчера он из первого здешнего дома, у генеральши Дроздовой, сманил
к себе девицу, дочь, "нечестным порядком", и что жаловаться на него будут в
Петербург, а что жена зарезана, то это видно для того, чтоб на Дроздовой ему
жениться. Скворечники были не более как в двух с половиною верстах, и помню,
мне подумалось: не дать ли туда знать? Впрочем я не заметил, чтоб особенно
кто-нибудь поджигал толпу, не хочу грешить, хотя и мелькнули предо мной
две-три рожи из "буфетных", очутившиеся к утру на пожаре и которых я тотчас
узнал. Но особенно припоминаю одного худощавого, высокого парня, из мещан,
испитого, курчавого, точно сажей вымазанного, слесаря, как узнал я после. Он
был не пьян, но, в противоположность мрачно стоявшей толпе, был как бы вне
себя. Он все обращался к народу, хотя и не помню слов его. Все, что он
говорил связного, было не длиннее как: "Братцы, что ж это? Да неужто так и
будет?" и при этом размахивал руками.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Законченный роман.
I.
Из большой залы в Скворешниках (той самой, в которой состоялось
последнее свидание Варвары Петровны и Степана Трофимовича) пожар был как на
ладони. На рассвете, часу в шестом утра, у крайнего окна справа, стояла Лиза
и пристально глядела на потухавшее зарево. Она была одна в комнате. Платье
было на ней вчерашнее, праздничное, в котором она явилась на чтении -
светло-зеленое, пышное, все в кружевах, но уже измятое, надетое наскоро и
небрежно. Заметив вдруг неплотно застегнутую грудь, она покраснела,
торопливо оправила платье, схватила с кресел еще вчера брошенный ею при
входе красный платок и накинула на шею. Пышные волосы в разбившихся локонах
выбились из-под платка на правое плечо. Лицо ее было усталое, озабоченное,
но глаза горели из-под нахмуренных бровей. Она вновь подошла к окну и
прислонилась горячим лбом к холодному стеклу. Отворилась дверь, и вошел
Николай Всеволодович.
- Я отправил нарочного верхом, - сказал он, - через десять минут все
узнаем, а пока люди говорят, что сгорела часть Заречья, ближе к набережной,
по правую сторону моста. Загорелось еще в двенадцатом часу; теперь утихает.
Он не подошел к окну, а остановился сзади нее в трех шагах; но она к
нему не повернулась.
- По календарю еще час тому должно светать, а почти как ночь, -
проговорила она с досадой.
- Все врут календари, - заметил было он с любезной усмешкой, но
устыдившись поспешил прибавить: - По календарю жить скучно, Лиза.
И замолчал окончательно, досадуя на новую сказанную пошлость; Лиза
криво улыбнулась.
- Вы в таком грустном настроении, что даже слов со мной не находите. Но
успокойтесь,
то дрова разгоревшись наверно бы сожгли дом. "а по обгоревшим трупам трудно
было бы правду узнать".
Так передавалось дело. Прибавлялось и еще сведение: что квартиру эту
снял для капитана и сестры его сам господин Ставрогин, Николай Всеволодович,
сынок генеральши Ставрогиной, сам и нанимать приходил, очень уговаривал,
потому что хозяин отдавать не хотел и дом назначал для кабака, но Николай
Всеволодович за ценой не постояли и за полгода вперед выдали.
- Горели не спроста, - слышалось в толпе. Но большинство молчало. Лица
были мрачны, но раздражения большого, видимого, я не заметил. Кругом однако
же продолжались истории о Николае Всеволодовиче и о том, что убитая - его
жена, что вчера он из первого здешнего дома, у генеральши Дроздовой, сманил
к себе девицу, дочь, "нечестным порядком", и что жаловаться на него будут в
Петербург, а что жена зарезана, то это видно для того, чтоб на Дроздовой ему
жениться. Скворечники были не более как в двух с половиною верстах, и помню,
мне подумалось: не дать ли туда знать? Впрочем я не заметил, чтоб особенно
кто-нибудь поджигал толпу, не хочу грешить, хотя и мелькнули предо мной
две-три рожи из "буфетных", очутившиеся к утру на пожаре и которых я тотчас
узнал. Но особенно припоминаю одного худощавого, высокого парня, из мещан,
испитого, курчавого, точно сажей вымазанного, слесаря, как узнал я после. Он
был не пьян, но, в противоположность мрачно стоявшей толпе, был как бы вне
себя. Он все обращался к народу, хотя и не помню слов его. Все, что он
говорил связного, было не длиннее как: "Братцы, что ж это? Да неужто так и
будет?" и при этом размахивал руками.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Законченный роман.
I.
Из большой залы в Скворешниках (той самой, в которой состоялось
последнее свидание Варвары Петровны и Степана Трофимовича) пожар был как на
ладони. На рассвете, часу в шестом утра, у крайнего окна справа, стояла Лиза
и пристально глядела на потухавшее зарево. Она была одна в комнате. Платье
было на ней вчерашнее, праздничное, в котором она явилась на чтении -
светло-зеленое, пышное, все в кружевах, но уже измятое, надетое наскоро и
небрежно. Заметив вдруг неплотно застегнутую грудь, она покраснела,
торопливо оправила платье, схватила с кресел еще вчера брошенный ею при
входе красный платок и накинула на шею. Пышные волосы в разбившихся локонах
выбились из-под платка на правое плечо. Лицо ее было усталое, озабоченное,
но глаза горели из-под нахмуренных бровей. Она вновь подошла к окну и
прислонилась горячим лбом к холодному стеклу. Отворилась дверь, и вошел
Николай Всеволодович.
- Я отправил нарочного верхом, - сказал он, - через десять минут все
узнаем, а пока люди говорят, что сгорела часть Заречья, ближе к набережной,
по правую сторону моста. Загорелось еще в двенадцатом часу; теперь утихает.
Он не подошел к окну, а остановился сзади нее в трех шагах; но она к
нему не повернулась.
- По календарю еще час тому должно светать, а почти как ночь, -
проговорила она с досадой.
- Все врут календари, - заметил было он с любезной усмешкой, но
устыдившись поспешил прибавить: - По календарю жить скучно, Лиза.
И замолчал окончательно, досадуя на новую сказанную пошлость; Лиза
криво улыбнулась.
- Вы в таком грустном настроении, что даже слов со мной не находите. Но
успокойтесь,