, увы! таятся во всякой душе, даже в душе самого смиренного и
семейного титулярного советника... Это мрачное ощущение почти всегда
упоительно. "Я право не знаю, можно ли смотреть на пожар без некоторого
удовольствия?" Это, слово в слово, сказал мне Степан Трофимович, возвратясь
однажды с одного ночного пожара, на который попал случайно и под первым
впечатлением зрелища. Разумеется, тот же любитель ночного огня бросится и
сам в огонь спасать погоревшего ребенка или старуху; но ведь это уже совсем
другая статья.
Теснясь вслед за любопытною толпой, я без расспрашиваний добрел до
главнейшего и опаснейшего пункта, где и увидел наконец Лембке, которого
отыскивал по поручению самой Юлии Михайловны. Положение его было
удивительное и чрезвычайное. Он стоял на обломках забора; налево от него,
шагах в тридцати, высился черный скелет уже совсем почти догоревшего
двухэтажного деревянного дома, с дырьями вместо окон в обоих этажах; с
провалившеюся крышей и с пламенем все еще змеившимся кое-где по обугленным
бревнам. В глубине двора, шагах в двадцати от погоревшего дома, начинал
пылать флигель, тоже двухэтажный, и над ним изо всех сил старались пожарные.
Направо пожарные и народ отстаивали довольно большое деревянное строение,
еще не загоревшееся, но уже несколько раз загоравшееся, и которому неминуемо
суждено было сгореть. Лембке кричал и жестикулировал лицом к флигелю и
отдавал приказания, которых никто не исполнял. Я было подумал, что его так
тут и бросили и совсем от него отступились. По крайней мере густая и
чрезвычайно разнородная толпа, его окружавшая, в которой вместе со всяким
людом были и господа и даже соборный протопоп, хотя и слушали его с
любопытством и удивлением, но никто из них с ним не заговаривал и не
пробовал его отвести. Лембке бледный, с сверкающими глазами, произносил
самые удивительные вещи; к довершению был без шляпы и уже давно потерял ее.
- Все поджог! Это нигилизм! Если что пылает, то это нигилизм! - услышал
я чуть не с ужасом, и хотя удивляться было уже нечему, но наглядная
действительность всегда имеет в себе нечто потрясающее.
- Ваше превосходительство, - очутился подле него квартальный, - если бы
вы соизволили испробовать домашний покой-с... А то здесь даже и стоять
опасно для вашего превосходительства.
Этот квартальный, как я узнал потом, нарочно был оставлен при Андрее
Антоновиче полицеймейстером, с тем чтобы за ним наблюдать и изо всех сил
стараться увезти его домой, а в случае опасности так даже подействовать
силой, - поручение очевидно свыше сил исполнителя.
- Слезы погоревших утрут, но город сожгут. Это все четыре мерзавца,
четыре с половиной. Арестовать мерзавца! Он тут один, а четыре с половиной
им оклеветаны. Он втирается в честь семейств. Для зажигания домов употребили
гувернанток. Это подло, подло! Ай, что он делает! - крикнул он, заметив
вдруг на кровле пылавшего флигеля пожарного, под которым уже прогорела крыша
и кругом вспыхивал огонь; - стащить его, стащить, он провалится, он
загорится, тушите его... Что он там делает?
- Тушит, ваше превосходительство.
- Невероятно. Пожар в умах, а не на крыше домов. Стащить его и бросить
все! Лучше бросить, лучше бросить! Пусть само как-нибудь! Ай, кто еще
плачет? Старуха! Кричит старуха, зачем забыли старуху!
семейного титулярного советника... Это мрачное ощущение почти всегда
упоительно. "Я право не знаю, можно ли смотреть на пожар без некоторого
удовольствия?" Это, слово в слово, сказал мне Степан Трофимович, возвратясь
однажды с одного ночного пожара, на который попал случайно и под первым
впечатлением зрелища. Разумеется, тот же любитель ночного огня бросится и
сам в огонь спасать погоревшего ребенка или старуху; но ведь это уже совсем
другая статья.
Теснясь вслед за любопытною толпой, я без расспрашиваний добрел до
главнейшего и опаснейшего пункта, где и увидел наконец Лембке, которого
отыскивал по поручению самой Юлии Михайловны. Положение его было
удивительное и чрезвычайное. Он стоял на обломках забора; налево от него,
шагах в тридцати, высился черный скелет уже совсем почти догоревшего
двухэтажного деревянного дома, с дырьями вместо окон в обоих этажах; с
провалившеюся крышей и с пламенем все еще змеившимся кое-где по обугленным
бревнам. В глубине двора, шагах в двадцати от погоревшего дома, начинал
пылать флигель, тоже двухэтажный, и над ним изо всех сил старались пожарные.
Направо пожарные и народ отстаивали довольно большое деревянное строение,
еще не загоревшееся, но уже несколько раз загоравшееся, и которому неминуемо
суждено было сгореть. Лембке кричал и жестикулировал лицом к флигелю и
отдавал приказания, которых никто не исполнял. Я было подумал, что его так
тут и бросили и совсем от него отступились. По крайней мере густая и
чрезвычайно разнородная толпа, его окружавшая, в которой вместе со всяким
людом были и господа и даже соборный протопоп, хотя и слушали его с
любопытством и удивлением, но никто из них с ним не заговаривал и не
пробовал его отвести. Лембке бледный, с сверкающими глазами, произносил
самые удивительные вещи; к довершению был без шляпы и уже давно потерял ее.
- Все поджог! Это нигилизм! Если что пылает, то это нигилизм! - услышал
я чуть не с ужасом, и хотя удивляться было уже нечему, но наглядная
действительность всегда имеет в себе нечто потрясающее.
- Ваше превосходительство, - очутился подле него квартальный, - если бы
вы соизволили испробовать домашний покой-с... А то здесь даже и стоять
опасно для вашего превосходительства.
Этот квартальный, как я узнал потом, нарочно был оставлен при Андрее
Антоновиче полицеймейстером, с тем чтобы за ним наблюдать и изо всех сил
стараться увезти его домой, а в случае опасности так даже подействовать
силой, - поручение очевидно свыше сил исполнителя.
- Слезы погоревших утрут, но город сожгут. Это все четыре мерзавца,
четыре с половиной. Арестовать мерзавца! Он тут один, а четыре с половиной
им оклеветаны. Он втирается в честь семейств. Для зажигания домов употребили
гувернанток. Это подло, подло! Ай, что он делает! - крикнул он, заметив
вдруг на кровле пылавшего флигеля пожарного, под которым уже прогорела крыша
и кругом вспыхивал огонь; - стащить его, стащить, он провалится, он
загорится, тушите его... Что он там делает?
- Тушит, ваше превосходительство.
- Невероятно. Пожар в умах, а не на крыше домов. Стащить его и бросить
все! Лучше бросить, лучше бросить! Пусть само как-нибудь! Ай, кто еще
плачет? Старуха! Кричит старуха, зачем забыли старуху!