- Своею или моею жизнью заплатили, вот что я хотела спросить. Или вы
совсем теперь понимать перестали? - вспыхнула Лиза. - Чего вы так вдруг
вскочили? Зачем на меня глядите с таким видом? Вы меня пугаете. Чего вы все
боитесь? Я уж давно заметила, что вы боитесь, именно теперь, именно
сейчас... Господи, как вы бледнеете!
- Если ты что-нибудь знаешь, Лиза, то клянусь, я не знаю... и вовсе не
о том сейчас говорил, говоря, что жизнью заплатил. ..
- Я вас совсем не понимаю, - проговорила она, боязливо запинаясь.
Наконец медленная, задумчивая усмешка показалась на его губах. Он тихо
сел, положил локти на колени и закрыл руками лицо.
- Дурной сон и бред... Мы говорили о двух разных вещах.
- Я совсем не знаю, о чем вы говорили... Неужели вчера вы не знали, что
я сегодня от вас уйду, знали или нет? Не лгите, знали или нет?
- Знал... - тихо вымолвил он.
- Ну так чего же вам: знали и оставили "мгновение" за собой. Какие же
тут счеты?
- Скажи мне всю правду, - вскричал он с глубоким страданием: - когда
вчера ты отворила мою дверь, знала ты сама, что отворяешь ее на один только
час?
Она ненавистно на него поглядела:
- Правда, что самый серьезный человек может задавать самые удивительные
вопросы. И чего вы так беспокоитесь? Неужто из самолюбия, что вас женщина
первая бросила, а не вы ее? Знаете, Николай Всеволодович, я, пока у вас,
убедилась между прочим, что вы ужасно ко мне великодушны, а я вот этого-то и
не могу у вас выносить.
Он встал с места и прошел несколько шагов по комнате.
- Хорошо, пусть так должно кончиться... Но как могло это все случиться?
- Вот забота! И главное, что вы это сами знаете как по пальцам и
понимаете лучше всех на свете и сами рассчитывали. Я барышня, мое сердце в
опере воспитывалось, вот с чего и началось, вся разгадка.
- Нет.
- Тут нет ничего, что может растерзать ваше самолюбие, и все
совершенная правда. Началось с красивого мгновения, которого я не вынесла.
Третьего дня, когда я вас всенародно "обидела", а вы мне ответили таким
рыцарем, я приехала домой и тотчас догадалась, что вы потому от меня бегали,
что женаты, а вовсе не из презрения ко мне, чего я в качестве светской
барышни всего более опасалась. Я поняла, что меня же вы, безрассудную,
берегли убегая. Видите, как я ценю ваше великодушие. Тут подскочил Петр
Степанович и тотчас же мне все объяснил. Он мне открыл, что вас колеблет
великая мысль, пред которою мы оба с ним совершенно ничто, но что я все-таки
у вас поперек дороги. Он и себя тут причел; он непременно хотел втроем и
говорил префантастические вещи, про ладью и про кленовые весла из какой-то
русской песни. Я его похвалила, сказала ему, что он поэт, и он принял за
самую неразменную монету. А так как я и без того давно знала, что меня всего
на один миг только хватит, то взяла и решилась. Ну вот и все, и довольно, и
пожалуста больше без объяснений. Пожалуй еще поссоримся. Никого не бойтесь,
я все на себя беру. Я дурная, капризная, я оперною ладьей соблазнилась, я
барышня... А знаете, я все-таки думала, что вы ужасно как меня любите. Не
презирайте дуру и не смейтесь за эту слезинку, что сейчас упала. Я ужасно
люблю плакать "себя жалеючи". Ну, довольно, довольно. Я ни на что не
способна, и вы ни на что не способны; два щелчка с обеих сторон, тем и
утешимся. По крайней мер
совсем теперь понимать перестали? - вспыхнула Лиза. - Чего вы так вдруг
вскочили? Зачем на меня глядите с таким видом? Вы меня пугаете. Чего вы все
боитесь? Я уж давно заметила, что вы боитесь, именно теперь, именно
сейчас... Господи, как вы бледнеете!
- Если ты что-нибудь знаешь, Лиза, то клянусь, я не знаю... и вовсе не
о том сейчас говорил, говоря, что жизнью заплатил. ..
- Я вас совсем не понимаю, - проговорила она, боязливо запинаясь.
Наконец медленная, задумчивая усмешка показалась на его губах. Он тихо
сел, положил локти на колени и закрыл руками лицо.
- Дурной сон и бред... Мы говорили о двух разных вещах.
- Я совсем не знаю, о чем вы говорили... Неужели вчера вы не знали, что
я сегодня от вас уйду, знали или нет? Не лгите, знали или нет?
- Знал... - тихо вымолвил он.
- Ну так чего же вам: знали и оставили "мгновение" за собой. Какие же
тут счеты?
- Скажи мне всю правду, - вскричал он с глубоким страданием: - когда
вчера ты отворила мою дверь, знала ты сама, что отворяешь ее на один только
час?
Она ненавистно на него поглядела:
- Правда, что самый серьезный человек может задавать самые удивительные
вопросы. И чего вы так беспокоитесь? Неужто из самолюбия, что вас женщина
первая бросила, а не вы ее? Знаете, Николай Всеволодович, я, пока у вас,
убедилась между прочим, что вы ужасно ко мне великодушны, а я вот этого-то и
не могу у вас выносить.
Он встал с места и прошел несколько шагов по комнате.
- Хорошо, пусть так должно кончиться... Но как могло это все случиться?
- Вот забота! И главное, что вы это сами знаете как по пальцам и
понимаете лучше всех на свете и сами рассчитывали. Я барышня, мое сердце в
опере воспитывалось, вот с чего и началось, вся разгадка.
- Нет.
- Тут нет ничего, что может растерзать ваше самолюбие, и все
совершенная правда. Началось с красивого мгновения, которого я не вынесла.
Третьего дня, когда я вас всенародно "обидела", а вы мне ответили таким
рыцарем, я приехала домой и тотчас догадалась, что вы потому от меня бегали,
что женаты, а вовсе не из презрения ко мне, чего я в качестве светской
барышни всего более опасалась. Я поняла, что меня же вы, безрассудную,
берегли убегая. Видите, как я ценю ваше великодушие. Тут подскочил Петр
Степанович и тотчас же мне все объяснил. Он мне открыл, что вас колеблет
великая мысль, пред которою мы оба с ним совершенно ничто, но что я все-таки
у вас поперек дороги. Он и себя тут причел; он непременно хотел втроем и
говорил префантастические вещи, про ладью и про кленовые весла из какой-то
русской песни. Я его похвалила, сказала ему, что он поэт, и он принял за
самую неразменную монету. А так как я и без того давно знала, что меня всего
на один миг только хватит, то взяла и решилась. Ну вот и все, и довольно, и
пожалуста больше без объяснений. Пожалуй еще поссоримся. Никого не бойтесь,
я все на себя беру. Я дурная, капризная, я оперною ладьей соблазнилась, я
барышня... А знаете, я все-таки думала, что вы ужасно как меня любите. Не
презирайте дуру и не смейтесь за эту слезинку, что сейчас упала. Я ужасно
люблю плакать "себя жалеючи". Ну, довольно, довольно. Я ни на что не
способна, и вы ни на что не способны; два щелчка с обеих сторон, тем и
утешимся. По крайней мер