ько, где впервые раздался этот ужасный крик: в залах ли,
или, кажется, кто-то вбежал с лестницы из передней, но вслед затем наступила
такая тревога, что и рассказать не возьмусь. Больше половины собравшейся на
бал публики были из Заречья - владетели тамошних деревянных домов или их
обитатели. Бросились к окнам, мигом раздвинули гардины, сорвали шторы.
Заречье пылало. Правда, пожар только еще начался, но пылало в трех
совершенно разных местах, - это-то и испугало.
- Поджог! Шпигулинские! - вопили в толпе.
Я упомнил несколько весьма характерных восклицаний:
- Так и предчувствовало мое сердце, что подожгут, все эти дни оно
чувствовало!
- Шпигулинские, Шпигулинские, некому больше!
- Нас и собрали тут нарочно, чтобы там поджечь!
Этот последний, самый удивительный крик был женский, неумышленный,
невольный крик погоревшей Коробочки. Все хлынуло к выходу. Не стану
описывать давки в передней при разборе шуб, платков и салопов, визга
испуганных женщин, плача барышень. Вряд ли было какое воровство, но
неудивительно, что при таком беспорядке некоторые так и уехали без теплой
одежды, не отыскав своего, о чем долго потом рассказывалось в городе с
легендами и прикрасами. Лембке и Юлия Михайловна были почти сдавлены толпою
в дверях.
- Всех остановить! Не выпускать ни одного! - вопил Лембке, грозно
простирая руку навстречу теснившимся, - всем поголовно строжайший обыск,
немедленно!
- Андрей Антонович! Андрей Антонович! - восклицала Юлия Михайловна в
совершенном отчаянии.
- Арестовать первую! - крикнул тот, грозно наводя на нее свой перст, -
обыскать первую! Бал устроен с целью поджога...
Она вскрикнула и упала в обморок (о, уж конечно в настоящий обморок).
Я, князь и генерал бросились на помощь; были и другие, которые нам помогли в
эту трудную минуту, даже из дам. Мы, вынесли несчастную из этого ада в
карету; но она очнулась лишь подъезжая к дому, и первый крик ее был опять об
Андрее Антоновиче. С разрушением всех ее фантазий пред нею остался один
только Андрей Антонович. Послали за доктором. Я прождал у нее целый час,
князь тоже; генерал в припадке великодушия (хотя и очень перепугался сам)
хотел не отходить всю ночь от "постели несчастной", но через десять минут
заснул в зале, еще в ожидании доктора, в креслах, где мы его так и оставили.
Полицеймейстер, поспешивший с бала на пожар, успел вывести вслед за
нами Андрея Антоновича и усадить его в карету к Юлии Михайловне, убеждая изо
всех сил его превосходительство "взять покой". Но не понимаю почему не
настоял. Конечно Андрей Антонович не хотел и слышать о покое и рвался на
пожар; но это был не резон. Кончилось тем, что он же и повез его на пожар в
своих дрожках. Потом рассказывал, что Лембке всю дорогу жестикулировал и
"такие идеи выкрикивали, что по необычайности невозможно было исполнить-с".
Впоследствии так и доложено было, что его превосходительство в те минуты уже
состояли от "внзапности испуга" в белой горячке.
Нечего рассказывать, как кончился бал. Несколько гуляк, а с ними даже
несколько дам осталось в залах. Полиции никакой. Музыку не отпустили и
уходивших музыкантов избили. К утру всю "палатку Прохорыча" снесли, пили без
памяти, плясали камаринского без цензуры, комнаты изгадили, и только на
рассвете часть этой ватаги, совсем пьяная, подоспела на
или, кажется, кто-то вбежал с лестницы из передней, но вслед затем наступила
такая тревога, что и рассказать не возьмусь. Больше половины собравшейся на
бал публики были из Заречья - владетели тамошних деревянных домов или их
обитатели. Бросились к окнам, мигом раздвинули гардины, сорвали шторы.
Заречье пылало. Правда, пожар только еще начался, но пылало в трех
совершенно разных местах, - это-то и испугало.
- Поджог! Шпигулинские! - вопили в толпе.
Я упомнил несколько весьма характерных восклицаний:
- Так и предчувствовало мое сердце, что подожгут, все эти дни оно
чувствовало!
- Шпигулинские, Шпигулинские, некому больше!
- Нас и собрали тут нарочно, чтобы там поджечь!
Этот последний, самый удивительный крик был женский, неумышленный,
невольный крик погоревшей Коробочки. Все хлынуло к выходу. Не стану
описывать давки в передней при разборе шуб, платков и салопов, визга
испуганных женщин, плача барышень. Вряд ли было какое воровство, но
неудивительно, что при таком беспорядке некоторые так и уехали без теплой
одежды, не отыскав своего, о чем долго потом рассказывалось в городе с
легендами и прикрасами. Лембке и Юлия Михайловна были почти сдавлены толпою
в дверях.
- Всех остановить! Не выпускать ни одного! - вопил Лембке, грозно
простирая руку навстречу теснившимся, - всем поголовно строжайший обыск,
немедленно!
- Андрей Антонович! Андрей Антонович! - восклицала Юлия Михайловна в
совершенном отчаянии.
- Арестовать первую! - крикнул тот, грозно наводя на нее свой перст, -
обыскать первую! Бал устроен с целью поджога...
Она вскрикнула и упала в обморок (о, уж конечно в настоящий обморок).
Я, князь и генерал бросились на помощь; были и другие, которые нам помогли в
эту трудную минуту, даже из дам. Мы, вынесли несчастную из этого ада в
карету; но она очнулась лишь подъезжая к дому, и первый крик ее был опять об
Андрее Антоновиче. С разрушением всех ее фантазий пред нею остался один
только Андрей Антонович. Послали за доктором. Я прождал у нее целый час,
князь тоже; генерал в припадке великодушия (хотя и очень перепугался сам)
хотел не отходить всю ночь от "постели несчастной", но через десять минут
заснул в зале, еще в ожидании доктора, в креслах, где мы его так и оставили.
Полицеймейстер, поспешивший с бала на пожар, успел вывести вслед за
нами Андрея Антоновича и усадить его в карету к Юлии Михайловне, убеждая изо
всех сил его превосходительство "взять покой". Но не понимаю почему не
настоял. Конечно Андрей Антонович не хотел и слышать о покое и рвался на
пожар; но это был не резон. Кончилось тем, что он же и повез его на пожар в
своих дрожках. Потом рассказывал, что Лембке всю дорогу жестикулировал и
"такие идеи выкрикивали, что по необычайности невозможно было исполнить-с".
Впоследствии так и доложено было, что его превосходительство в те минуты уже
состояли от "внзапности испуга" в белой горячке.
Нечего рассказывать, как кончился бал. Несколько гуляк, а с ними даже
несколько дам осталось в залах. Полиции никакой. Музыку не отпустили и
уходивших музыкантов избили. К утру всю "палатку Прохорыча" снесли, пили без
памяти, плясали камаринского без цензуры, комнаты изгадили, и только на
рассвете часть этой ватаги, совсем пьяная, подоспела на