арумяненная, в ярком
шелковом платье; в городе ее почти все знали, но никто не принимал. Была она
вдова статского советника, оставившего ей деревянный дом и скудный пенсион,
но жила хорошо и держала лошадей. Юлии Михайловне, месяца два назад, сделала
визит первая, но та не приняла ее.
- Так точно и предвидеть было возможно-с, - прибавила она, нагло
заглядывая в глаза Юлии Михайловне.
- А если могли предвидеть, то зачем же пожаловали? - не стерпела Юлия
Михайловна.
- Да по наивности-с, - мигом отрезала бойкая дама и вся так и
всполохнулась (ужасно желая сцепиться); но генерал стал между ними:
- Chere dame, - наклонился он к Юлии Михайловне, - право бы уехать. Мы
их только стесняем, а без нас они отлично повеселятся. Вы все исполнили,
открыли им бал, ну и оставьте их в покое... Да и Андрей Антонович не совсем,
кажется, чувствует себя у-до-вле-тво-рительно... Чтобы не случилось беды?
Но уже было поздно.
Андрей Антонович все время кадрили смотрел на танцующих с каким-то
гневливым недоумением, а когда начались отзывы в публике, начал беспокойно
озираться кругом. Тут в первый раз бросились ему в глаза некоторые буфетные
личности; взгляд его выразил чрезвычайное удивление. Вдруг раздался громкий
смех над одною проделкой в кадрили: издатель "грозного не петербургского
издания", танцовавший с дубиной в руках, почувствовав окончательно, что не
может вынести на себе очков "честной русской мысли", и не зная куда от нее
деваться, вдруг, в последней фигуре пошел навстречу очкам вверх ногами, что
кстати и должно было обозначать постоянное извращение вверх ногами здравого
смысла в "грозном не петербургском издании". Так как один Лямшин умел ходить
вверх ногами, то он и взялся представлять издателя с дубиной. Юлия
Михайловна решительно не знала, что будут ходить вверх ногами. "От меня это
утаили, утаили", повторяла она мне потом в отчаянии и негодовании. Хохот
толпы приветствовал конечно не аллегорию, до которой никому не было дела, а
просто хождение вверх ногами во фраке с фалдочками. Лембке вскипел и
затрясся:
- Негодяй! - крикнул он, указывая на Лямшина, - схватить мерзавца,
обернуть... обернуть его ногами... головой... чтоб голова вверху... вверху!
Лямшин вскочил на ноги. Хохот усиливался.
- Выгнать всех мерзавцев, которые смеются! - предписал вдруг Лембке.
Толпа загудела и загрохотала.
- Этак нельзя, ваше превосходительство.
- Публику нельзя ругать-с.
- Сам дурак! - раздался голос откуда-то из угла.
- Флибустьеры! - крикнул кто-то из другого конца.
Лембке быстро обернулся на крик и весь побледнел. Тупая улыбка
показалась на его губах, - как будто он что-то вдруг понял и вспомнил.
- Господа, - обратилась Юлия Михайловна к надвигавшейся толпе, в то же
время увлекая за собою мужа, - господа, извините Андрея Антоновича, Андрей
Антонович нездоров... извините... простите его, господа!
Я именно слышал, как она сказала: "простите". Сцена была очень быстра.
Но я решительно помню, что часть публики уже в это самое время устремилась
вон из зала, как бы в испуге, именно после этих слов Юлии Михайловны. Я даже
запоминаю один истерический женский крик сквозь слезы:
- Ах, опять как давеча!
И вдруг в эту уже начавшуюся почти давку опять ударила бомба, именно
"опять, как давеча":
- Пожар! Все Заречье горит!
Не помню тол
шелковом платье; в городе ее почти все знали, но никто не принимал. Была она
вдова статского советника, оставившего ей деревянный дом и скудный пенсион,
но жила хорошо и держала лошадей. Юлии Михайловне, месяца два назад, сделала
визит первая, но та не приняла ее.
- Так точно и предвидеть было возможно-с, - прибавила она, нагло
заглядывая в глаза Юлии Михайловне.
- А если могли предвидеть, то зачем же пожаловали? - не стерпела Юлия
Михайловна.
- Да по наивности-с, - мигом отрезала бойкая дама и вся так и
всполохнулась (ужасно желая сцепиться); но генерал стал между ними:
- Chere dame, - наклонился он к Юлии Михайловне, - право бы уехать. Мы
их только стесняем, а без нас они отлично повеселятся. Вы все исполнили,
открыли им бал, ну и оставьте их в покое... Да и Андрей Антонович не совсем,
кажется, чувствует себя у-до-вле-тво-рительно... Чтобы не случилось беды?
Но уже было поздно.
Андрей Антонович все время кадрили смотрел на танцующих с каким-то
гневливым недоумением, а когда начались отзывы в публике, начал беспокойно
озираться кругом. Тут в первый раз бросились ему в глаза некоторые буфетные
личности; взгляд его выразил чрезвычайное удивление. Вдруг раздался громкий
смех над одною проделкой в кадрили: издатель "грозного не петербургского
издания", танцовавший с дубиной в руках, почувствовав окончательно, что не
может вынести на себе очков "честной русской мысли", и не зная куда от нее
деваться, вдруг, в последней фигуре пошел навстречу очкам вверх ногами, что
кстати и должно было обозначать постоянное извращение вверх ногами здравого
смысла в "грозном не петербургском издании". Так как один Лямшин умел ходить
вверх ногами, то он и взялся представлять издателя с дубиной. Юлия
Михайловна решительно не знала, что будут ходить вверх ногами. "От меня это
утаили, утаили", повторяла она мне потом в отчаянии и негодовании. Хохот
толпы приветствовал конечно не аллегорию, до которой никому не было дела, а
просто хождение вверх ногами во фраке с фалдочками. Лембке вскипел и
затрясся:
- Негодяй! - крикнул он, указывая на Лямшина, - схватить мерзавца,
обернуть... обернуть его ногами... головой... чтоб голова вверху... вверху!
Лямшин вскочил на ноги. Хохот усиливался.
- Выгнать всех мерзавцев, которые смеются! - предписал вдруг Лембке.
Толпа загудела и загрохотала.
- Этак нельзя, ваше превосходительство.
- Публику нельзя ругать-с.
- Сам дурак! - раздался голос откуда-то из угла.
- Флибустьеры! - крикнул кто-то из другого конца.
Лембке быстро обернулся на крик и весь побледнел. Тупая улыбка
показалась на его губах, - как будто он что-то вдруг понял и вспомнил.
- Господа, - обратилась Юлия Михайловна к надвигавшейся толпе, в то же
время увлекая за собою мужа, - господа, извините Андрея Антоновича, Андрей
Антонович нездоров... извините... простите его, господа!
Я именно слышал, как она сказала: "простите". Сцена была очень быстра.
Но я решительно помню, что часть публики уже в это самое время устремилась
вон из зала, как бы в испуге, именно после этих слов Юлии Михайловны. Я даже
запоминаю один истерический женский крик сквозь слезы:
- Ах, опять как давеча!
И вдруг в эту уже начавшуюся почти давку опять ударила бомба, именно
"опять, как давеча":
- Пожар! Все Заречье горит!
Не помню тол