и для кого? Ей следовало непременно
уехать и, главное, увезти супруга, а она оставалась! Уже по лицу ее можно
было заметить, что глаза ее "совершенно открылись" и что ей нечего больше
ждать. Она даже не подзывала к себе и Петра Степановича (тот, кажется, и сам
ее избегал; я видел его в буфете, он был чрезмерно весел). Но она все-таки
оставалась на бале и ни на миг не отпускала от себя Андрея Антоновича. О,
она до самого последнего мгновения с самым искренним негодованием отвергла
бы всякий намек на его здоровье, даже давеча утром. Но теперь глаза ее и на
этот счет должны были открыться. Что до меня, то мне с первого взгляда
показалось, что Андрей Антонович смотрит хуже, чем давеча утром. Казалось,
он был в каком-то забвении и не совсем сознавал, где находится. Иногда вдруг
оглядывался с неожиданною строгостью, например, раза два на меня. Один раз
попробовал о чем-то заговорить, начал вслух и громко, и не докончил,
произведя почти испуг в одном смиренном старичке чиновнике, случившемся
подле него. Но даже и эта смиренная половина публики, присутствовавшая в
Белой Зале, мрачно и боязливо сторонилась от Юлии Михайловны, бросая в то же
время чрезвычайно странные взгляды на ее супруга, взгляды слишком не
гармонировавшие, по своей пристальности и откровенности, с напуганностью
этих людей.
- Вот эта-то черта меня и пронзила, и я вдруг начала догадываться об
Андрее Антоновиче, - признавалась потом мне самому Юлия Михайловна.
Да, она опять была виновата! Вероятно давеча, когда после моего бегства
порешено было с Петром Степановичем быть балу и быть на бале, - вероятно она
опять ходила в кабинет уже окончательно "потрясенного" на "чтении" Андрея
Антоновича, опять употребила все свои обольщения и привлекла его с собой. Но
как мучилась должно быть теперь! И все-таки не уезжала! Гордость ли ее
мучила или просто она потерялась - не знаю. Она с унижением и с улыбками,
при всем своем высокомерии, пробовала заговорить с иными дамами, но те
тотчас терялись, отделывались односложными, недоверчивыми "да-с" и "нет-с" и
видимо ее избегали.
Из бесспорных сановников нашего города очутился тут на бале лишь один -
тот самый важный отставной генерал, которого я уже раз описывал и который у
предводительши после дуэли Ставрогина с Гагановым "отворил дверь
общественному нетерпению". Он важно расхаживал по залам, присматривался и
прислушивался и старался показать вид, что приехал более для наблюдения
нравов, чем для несомненного удовольствия. Он кончил тем, что совсем
пристроился к Юлии Михайловне и не отходил от нее ни шагу, видимо стараясь
ее ободрить и успокоить. Без сомнения, это был человек добрейший, очень
сановитый и до того уже старый, что от него можно было вынести даже и
сожаление. Но сознаться себе самой, что этот старый болтун осмеливается ее
сожалеть и почти протежировать, понимая, что делает ей честь своим
присутствием, было очень досадно. А генерал не отставал и все болтал без
умолку.
- Город, говорят, не стоит без семи праведников... семи, кажется, не
помню по-ло-жен-ного числа. Не знаю сколько из этих семи... несомненных
праведников нашего города... имели честь посетить ваш бал, но несмотря на их
присутствие, я начинаю чувствовать себя не без-опасным. Vous me pardonnerez,
charmante dame, n'est-ce pas? Говорю ал-ле-го-ри-чески, но сходил в буфе
уехать и, главное, увезти супруга, а она оставалась! Уже по лицу ее можно
было заметить, что глаза ее "совершенно открылись" и что ей нечего больше
ждать. Она даже не подзывала к себе и Петра Степановича (тот, кажется, и сам
ее избегал; я видел его в буфете, он был чрезмерно весел). Но она все-таки
оставалась на бале и ни на миг не отпускала от себя Андрея Антоновича. О,
она до самого последнего мгновения с самым искренним негодованием отвергла
бы всякий намек на его здоровье, даже давеча утром. Но теперь глаза ее и на
этот счет должны были открыться. Что до меня, то мне с первого взгляда
показалось, что Андрей Антонович смотрит хуже, чем давеча утром. Казалось,
он был в каком-то забвении и не совсем сознавал, где находится. Иногда вдруг
оглядывался с неожиданною строгостью, например, раза два на меня. Один раз
попробовал о чем-то заговорить, начал вслух и громко, и не докончил,
произведя почти испуг в одном смиренном старичке чиновнике, случившемся
подле него. Но даже и эта смиренная половина публики, присутствовавшая в
Белой Зале, мрачно и боязливо сторонилась от Юлии Михайловны, бросая в то же
время чрезвычайно странные взгляды на ее супруга, взгляды слишком не
гармонировавшие, по своей пристальности и откровенности, с напуганностью
этих людей.
- Вот эта-то черта меня и пронзила, и я вдруг начала догадываться об
Андрее Антоновиче, - признавалась потом мне самому Юлия Михайловна.
Да, она опять была виновата! Вероятно давеча, когда после моего бегства
порешено было с Петром Степановичем быть балу и быть на бале, - вероятно она
опять ходила в кабинет уже окончательно "потрясенного" на "чтении" Андрея
Антоновича, опять употребила все свои обольщения и привлекла его с собой. Но
как мучилась должно быть теперь! И все-таки не уезжала! Гордость ли ее
мучила или просто она потерялась - не знаю. Она с унижением и с улыбками,
при всем своем высокомерии, пробовала заговорить с иными дамами, но те
тотчас терялись, отделывались односложными, недоверчивыми "да-с" и "нет-с" и
видимо ее избегали.
Из бесспорных сановников нашего города очутился тут на бале лишь один -
тот самый важный отставной генерал, которого я уже раз описывал и который у
предводительши после дуэли Ставрогина с Гагановым "отворил дверь
общественному нетерпению". Он важно расхаживал по залам, присматривался и
прислушивался и старался показать вид, что приехал более для наблюдения
нравов, чем для несомненного удовольствия. Он кончил тем, что совсем
пристроился к Юлии Михайловне и не отходил от нее ни шагу, видимо стараясь
ее ободрить и успокоить. Без сомнения, это был человек добрейший, очень
сановитый и до того уже старый, что от него можно было вынести даже и
сожаление. Но сознаться себе самой, что этот старый болтун осмеливается ее
сожалеть и почти протежировать, понимая, что делает ей честь своим
присутствием, было очень досадно. А генерал не отставал и все болтал без
умолку.
- Город, говорят, не стоит без семи праведников... семи, кажется, не
помню по-ло-жен-ного числа. Не знаю сколько из этих семи... несомненных
праведников нашего города... имели честь посетить ваш бал, но несмотря на их
присутствие, я начинаю чувствовать себя не без-опасным. Vous me pardonnerez,
charmante dame, n'est-ce pas? Говорю ал-ле-го-ри-чески, но сходил в буфе