; Лиза крикнула Маврикию
Николаевичу: "Пощадите меня!" - и карета во всю прыть понеслась в
Скворечники. На торопливые вопросы наши: было ли тут условие? Кто сидел в
карете? - Петр Степанович отвечал, что ничего не знает; что уж конечно было
условие, но что самого Ставрогина в карете не разглядел; могло быть, что
сидел камердинер, старичок Алексей Егорыч. На вопрос: "Как же вы тут
очутились? И почему наверно знаете, что поехала в Скворечники?" - он
ответил, что случился тут потому, что проходил мимо, а увидав Лизу, даже
подбежал к карете (и все-таки не разглядел, кто в карете, при его-то
любопытстве!), а что Маврикий Николаевич не только не пустился в погоню, но
даже не попробовал остановить Лизу, даже своею рукой придержал кричавшую во
весь голос предводительшу: "Она к Ставрогину, она к Ставрогину!" Тут я вдруг
вышел из терпения и в бешенстве закричал Петру Степановичу:
- Это ты, негодяй, все устроил! Ты на это и утро убил. Ты Ставрогину
помогал, ты приехал в карете, ты посадил... ты, ты, ты! Юлия Михайловна, это
враг ваш, он погубит и вас! Берегитесь!
И я опрометью выбежал из дому.
Я до сих пор не понимаю и сам дивлюсь, как это я тогда ему крикнул. Но
я совершенно угадал: все почти так и произошло, как я ему высказал, что и
оказалось впоследствии. Главное, слишком заметен был тот очевидно фальшивый
прием, с котором он сообщил известие. Он не сейчас рассказал, придя в дом,
как первую и чрезвычайную новость, а сделал вид, что мы будто уж знаем и без
него, - что невозможно было в такой короткий срок. А если бы и знали, все
равно не могли бы молчать о том, пока он заговорит. Не мог он тоже слышать,
что в городе уже "звонят" про предводительшу, опять-таки по краткости срока.
Кроме того, рассказывая, он раза два как-то подло и ветрено улыбнулся,
вероятно считая нас уже за вполне обманутых дураков. Но мне было уже не до
него; главному факту я верил и выбежал от Юлии Михайловны вне себя.
Катастрофа поразила меня в самое сердце. Мне было больно почти до слез; да
может быть я и плакал. Я совсем не знал, что предпринять. Бросился к Степану
Трофимовичу, но досадный человек опять не отпер. Настасья уверяла меня с
благоговейным шепотом, что лег почивать, но я не поверил. В доме Лизы мне
удалось расспросить слуг; они подтвердили о бегстве, но ничего не знали
сами. В доме происходила тревога; с больною барыней начались обмороки; а при
ней находился Маврикий Николаевич. Мне показалось невозможным вызвать
Маврикия Николаевича. О Петре Степановиче, на расспросы мои, подтвердили,
что он шнырял в доме все последние дни, иногда по два раза на день. Слуги
были грустны и говорили о Лизе с какою-то особенною почтительностию; ее
любили. Что она погибла, погибла совсем, - в этом я не сомневался, но
психологической стороны дела я решительно не понимал, особенно после
вчерашней сцены ее с Ставрогиным. Бегать по городу и справляться в знакомых,
злорадных домах, где уже весть конечно теперь разнеслась, казалось мне
противным, да и для Лизы унизительным. Но странно, что я забежал к Дарье
Павловне, где впрочем меня не приняли (в Ставрогинском доме никого не
принимали со вчерашнего дня); не знаю, что бы мог я сказать ей и для чего
забегал? От нее направился к ее брату. Шатов выслушал угрюмо и молча.
Замечу, что я застал его еще в небывалом мрачном настро
Николаевичу: "Пощадите меня!" - и карета во всю прыть понеслась в
Скворечники. На торопливые вопросы наши: было ли тут условие? Кто сидел в
карете? - Петр Степанович отвечал, что ничего не знает; что уж конечно было
условие, но что самого Ставрогина в карете не разглядел; могло быть, что
сидел камердинер, старичок Алексей Егорыч. На вопрос: "Как же вы тут
очутились? И почему наверно знаете, что поехала в Скворечники?" - он
ответил, что случился тут потому, что проходил мимо, а увидав Лизу, даже
подбежал к карете (и все-таки не разглядел, кто в карете, при его-то
любопытстве!), а что Маврикий Николаевич не только не пустился в погоню, но
даже не попробовал остановить Лизу, даже своею рукой придержал кричавшую во
весь голос предводительшу: "Она к Ставрогину, она к Ставрогину!" Тут я вдруг
вышел из терпения и в бешенстве закричал Петру Степановичу:
- Это ты, негодяй, все устроил! Ты на это и утро убил. Ты Ставрогину
помогал, ты приехал в карете, ты посадил... ты, ты, ты! Юлия Михайловна, это
враг ваш, он погубит и вас! Берегитесь!
И я опрометью выбежал из дому.
Я до сих пор не понимаю и сам дивлюсь, как это я тогда ему крикнул. Но
я совершенно угадал: все почти так и произошло, как я ему высказал, что и
оказалось впоследствии. Главное, слишком заметен был тот очевидно фальшивый
прием, с котором он сообщил известие. Он не сейчас рассказал, придя в дом,
как первую и чрезвычайную новость, а сделал вид, что мы будто уж знаем и без
него, - что невозможно было в такой короткий срок. А если бы и знали, все
равно не могли бы молчать о том, пока он заговорит. Не мог он тоже слышать,
что в городе уже "звонят" про предводительшу, опять-таки по краткости срока.
Кроме того, рассказывая, он раза два как-то подло и ветрено улыбнулся,
вероятно считая нас уже за вполне обманутых дураков. Но мне было уже не до
него; главному факту я верил и выбежал от Юлии Михайловны вне себя.
Катастрофа поразила меня в самое сердце. Мне было больно почти до слез; да
может быть я и плакал. Я совсем не знал, что предпринять. Бросился к Степану
Трофимовичу, но досадный человек опять не отпер. Настасья уверяла меня с
благоговейным шепотом, что лег почивать, но я не поверил. В доме Лизы мне
удалось расспросить слуг; они подтвердили о бегстве, но ничего не знали
сами. В доме происходила тревога; с больною барыней начались обмороки; а при
ней находился Маврикий Николаевич. Мне показалось невозможным вызвать
Маврикия Николаевича. О Петре Степановиче, на расспросы мои, подтвердили,
что он шнырял в доме все последние дни, иногда по два раза на день. Слуги
были грустны и говорили о Лизе с какою-то особенною почтительностию; ее
любили. Что она погибла, погибла совсем, - в этом я не сомневался, но
психологической стороны дела я решительно не понимал, особенно после
вчерашней сцены ее с Ставрогиным. Бегать по городу и справляться в знакомых,
злорадных домах, где уже весть конечно теперь разнеслась, казалось мне
противным, да и для Лизы унизительным. Но странно, что я забежал к Дарье
Павловне, где впрочем меня не приняли (в Ставрогинском доме никого не
принимали со вчерашнего дня); не знаю, что бы мог я сказать ей и для чего
забегал? От нее направился к ее брату. Шатов выслушал угрюмо и молча.
Замечу, что я застал его еще в небывалом мрачном настро