ении; он был ужасно
задумчив и выслушал меня как бы через силу. Он почти ничего не сказал и стал
ходить взад и вперед, из угла в угол, по своей каморке, больше обыкновенного
топая сапогами. Когда же я сходил уже с лестницы, крикнул мне вслед, чтоб я
зашел к Липутину: "Там все узнаете". Но к Липутину я не зашел, а воротился
уже далеко с дороги опять к Шатову и, полурастворив дверь, не входя,
предложил ему лаконически и без всяких объяснений: "Не сходит ли он сегодня
к Марье Тимофеевне?" На это Шатов выбранился, и я ушел. Записываю, чтобы не
забыть, что в тот же вечер он нарочно ходил на край города к Марье
Тимофеевне, которую давненько не видал. Он нашел ее в возможно добром
здоровьи и расположении, а Лебядкина мертвецки пьяным, спавшим на диване в
первой комнате. Было это ровно в девять часов. Так сам он мне передавал уже
назавтра, встретясь со мной впопыхах на улице. Я уже в десятом часу вечера
решился сходить на бал, но уже не в качестве "молодого человека
распорядителя" (да и бант мой остался у Юлии Михайловны), а из
непреодолимого любопытства прислушаться (не расспрашивая): как говорят у нас
в городе обо всех этих событиях вообще? Да и на Юлию Михайловну хотелось мне
поглядеть, хотя бы издали. Я очень упрекал себя, что так выбежал от нее
давеча.
III.
Вся эта ночь с своими почти нелепыми событиями и с страшною "развязкой"
на утро мерещится мне до сих пор как безобразный кошмарный сон и составляет,
- для меня по крайней мере, - самую тяжелую часть моей хроники. Я хотя и
опоздал на бал, но все-таки приехал к его концу, - так быстро суждено было
ему окончиться. Был уже одиннадцатый час, когда я достиг подъезда дома
предводительши, где та же давешняя Белая Зала, в которой происходило чтение,
уже была, несмотря на малый срок, прибрана и приготовлена служить главною
танцовальною залой, как предполагалось, для всего города. Но как ни был я
худо настроен в пользу бала еще давеча утром, - все же я не предчувствовал
полной истины: ни единого семейства из высшего круга не явилось; даже
чиновники чуть-чуть позначительнее манкировали, - а уж это была чрезвычайно
сильная черта. Что до дам и девиц, то давешние расчеты Петра Степановича
(теперь уже очевидно коварные) оказались в высшей степени неправильными:
съехалось чрезвычайно мало; на четырех мужчин вряд ли приходилась одна дама,
да и какие дамы! "Какие-то" жены полковых обер-офицеров, разная почтамтская
и чиновничья мелюзга, три лекарши с дочерьми, две-три помещицы из
бедненьких, семь дочерей и одна племянница того секретаря, о котором я
как-то упоминал выше, купчихи, - того ли ожидала Юлия Михайловна? Даже купцы
наполовину не съехались. Что до мужчин, то несмотря на компактное отсутствие
всей нашей знати, масса их все-таки была густа, но производила двусмысленное
и подозрительное впечатление. Конечно тут было несколько весьма тихих и
почтительных офицеров с своими женами, несколько самых послушных отцов
семейств, как все тот же, например, секретарь, отец своих семи дочерей. Весь
этот смирный мелкотравчатый люд явился так сказать "по неизбежности", как
выразился один из этих господ. Но с другой стороны, масса бойких особ, и
кроме того масса таких лиц, которых я и Петр Степанович заподозрили давеча
как впущенных без билетов, казалось, еще увеличилась против давешнего. Все
они пока сидели в буфете и
задумчив и выслушал меня как бы через силу. Он почти ничего не сказал и стал
ходить взад и вперед, из угла в угол, по своей каморке, больше обыкновенного
топая сапогами. Когда же я сходил уже с лестницы, крикнул мне вслед, чтоб я
зашел к Липутину: "Там все узнаете". Но к Липутину я не зашел, а воротился
уже далеко с дороги опять к Шатову и, полурастворив дверь, не входя,
предложил ему лаконически и без всяких объяснений: "Не сходит ли он сегодня
к Марье Тимофеевне?" На это Шатов выбранился, и я ушел. Записываю, чтобы не
забыть, что в тот же вечер он нарочно ходил на край города к Марье
Тимофеевне, которую давненько не видал. Он нашел ее в возможно добром
здоровьи и расположении, а Лебядкина мертвецки пьяным, спавшим на диване в
первой комнате. Было это ровно в девять часов. Так сам он мне передавал уже
назавтра, встретясь со мной впопыхах на улице. Я уже в десятом часу вечера
решился сходить на бал, но уже не в качестве "молодого человека
распорядителя" (да и бант мой остался у Юлии Михайловны), а из
непреодолимого любопытства прислушаться (не расспрашивая): как говорят у нас
в городе обо всех этих событиях вообще? Да и на Юлию Михайловну хотелось мне
поглядеть, хотя бы издали. Я очень упрекал себя, что так выбежал от нее
давеча.
III.
Вся эта ночь с своими почти нелепыми событиями и с страшною "развязкой"
на утро мерещится мне до сих пор как безобразный кошмарный сон и составляет,
- для меня по крайней мере, - самую тяжелую часть моей хроники. Я хотя и
опоздал на бал, но все-таки приехал к его концу, - так быстро суждено было
ему окончиться. Был уже одиннадцатый час, когда я достиг подъезда дома
предводительши, где та же давешняя Белая Зала, в которой происходило чтение,
уже была, несмотря на малый срок, прибрана и приготовлена служить главною
танцовальною залой, как предполагалось, для всего города. Но как ни был я
худо настроен в пользу бала еще давеча утром, - все же я не предчувствовал
полной истины: ни единого семейства из высшего круга не явилось; даже
чиновники чуть-чуть позначительнее манкировали, - а уж это была чрезвычайно
сильная черта. Что до дам и девиц, то давешние расчеты Петра Степановича
(теперь уже очевидно коварные) оказались в высшей степени неправильными:
съехалось чрезвычайно мало; на четырех мужчин вряд ли приходилась одна дама,
да и какие дамы! "Какие-то" жены полковых обер-офицеров, разная почтамтская
и чиновничья мелюзга, три лекарши с дочерьми, две-три помещицы из
бедненьких, семь дочерей и одна племянница того секретаря, о котором я
как-то упоминал выше, купчихи, - того ли ожидала Юлия Михайловна? Даже купцы
наполовину не съехались. Что до мужчин, то несмотря на компактное отсутствие
всей нашей знати, масса их все-таки была густа, но производила двусмысленное
и подозрительное впечатление. Конечно тут было несколько весьма тихих и
почтительных офицеров с своими женами, несколько самых послушных отцов
семейств, как все тот же, например, секретарь, отец своих семи дочерей. Весь
этот смирный мелкотравчатый люд явился так сказать "по неизбежности", как
выразился один из этих господ. Но с другой стороны, масса бойких особ, и
кроме того масса таких лиц, которых я и Петр Степанович заподозрили давеча
как впущенных без билетов, казалось, еще увеличилась против давешнего. Все
они пока сидели в буфете и