, являясь, так и проходили прямо в буфет, как в
заранее условленное место. Так по крайней мере мне показалось. Буфет
помещался в конце амфилады комнат, в просторной зале, где водворился
Прохорыч со всеми обольщениями клубной кухни и с заманчивою выставкой
закусок и выпивок. Я заметил тут несколько личностей чуть не в прорванных
сюртуках, в самых сомнительных, слишком не в бальных костюмах, очевидно
вытрезвленных с непомерным трудом и на малое время, и бог знает откуда
взятых, каких-то иногородных. Мне конечно было известно, что по идее Юлии
Михайловны предположено было устроить бал самый демократический, "не
отказывая даже и мещанам, если бы случилось, что кто-нибудь из таковых
внесет за билет". Эти слова она смело могла выговорить в своем комитете, в
полной уверенности, что никому из мещан нашего города, сплошь нищих, не
придет в голову взять билет. Но все-таки я усумнился, чтоб этих мрачных и
почти оборванных сертучников можно было впустить, несмотря на весь
демократизм комитета. Но кто же их впустил и с какою целью? Липутин и Лямшин
были уже лишены своих распорядительских бантов (хотя и присутствовали на
бале, участвуя в "кадрили литературы"); но место Липутина занял, к удивлению
моему, тот давешний семинарист, который всего более оскандалил "Утро"
схваткой со Степаном Трофимовичем, а место Лямшина - сам Петр Степанович;
чего же можно было ожидать в таком случае? Я старался прислушаться к
разговорам. Иные мнения поражали своею дикостью. Утверждали, например, в
одной кучке, что всю историю Ставрогина с Лизой обделала Юлия Михайловна и
за это взяла со Ставрогина деньги. Называли даже сумму. Утверждали, что даже
и праздник устроила она с этою целью; потому-то де половина города и не
явилась, узнав в чем дело, а сам Лембке был так фрапирован, что "расстроился
в рассудке", и она теперь его "водит" помешанного. - Тут много было и
хохоту, сиплого, дикого и себе на уме. Все страшно тоже критиковали бал, а
Юлию Михайловну ругали безо всякой церемонии. Вообще болтовня была
беспорядочная, отрывистая, хмельная и беспокойная, так что трудно было
сообразиться и что-нибудь вывести. Тут же в буфете приютился и просто
веселый люд, даже было несколько дам из таких, которых уже ничем не удивишь
и не испугаешь, прелюбезных и развеселых, большею частию все офицерских жен,
с своими мужьями. Они устроились на отдельных столиках компаниями и
чрезвычайно весело пили чай. Буфет обратился в теплое пристанище чуть не для
половины съехавшейся публики. И однако через несколько времени вся эта масса
должна была нахлынуть в залу; страшно было и подумать.
А пока в Белой зале с участием князя образовались три жиденькие
кадрильки. Барышни танцовали, а родители на них радовались. Но и тут многие
из этих почтенных особ уже начинали обдумывать, как бы им, повеселив своих
девиц, убраться посвоевременнее, а не тогда "когда начнется". Решительно все
уверены были, что непременно начнется. Трудно было бы мне изобразить
душевное состояние самой Юлии Михайловны. Я с нею не заговаривал, хотя и
подходил довольно близко, На мой поклон при входе она не ответила, не
заметив меня (действительно не заметив). Лицо ее было болезненное, взгляд
презрительный и высокомерный, но блуждающий и тревожный. Она с видимым
мучением преодолевала себя, - для чего
заранее условленное место. Так по крайней мере мне показалось. Буфет
помещался в конце амфилады комнат, в просторной зале, где водворился
Прохорыч со всеми обольщениями клубной кухни и с заманчивою выставкой
закусок и выпивок. Я заметил тут несколько личностей чуть не в прорванных
сюртуках, в самых сомнительных, слишком не в бальных костюмах, очевидно
вытрезвленных с непомерным трудом и на малое время, и бог знает откуда
взятых, каких-то иногородных. Мне конечно было известно, что по идее Юлии
Михайловны предположено было устроить бал самый демократический, "не
отказывая даже и мещанам, если бы случилось, что кто-нибудь из таковых
внесет за билет". Эти слова она смело могла выговорить в своем комитете, в
полной уверенности, что никому из мещан нашего города, сплошь нищих, не
придет в голову взять билет. Но все-таки я усумнился, чтоб этих мрачных и
почти оборванных сертучников можно было впустить, несмотря на весь
демократизм комитета. Но кто же их впустил и с какою целью? Липутин и Лямшин
были уже лишены своих распорядительских бантов (хотя и присутствовали на
бале, участвуя в "кадрили литературы"); но место Липутина занял, к удивлению
моему, тот давешний семинарист, который всего более оскандалил "Утро"
схваткой со Степаном Трофимовичем, а место Лямшина - сам Петр Степанович;
чего же можно было ожидать в таком случае? Я старался прислушаться к
разговорам. Иные мнения поражали своею дикостью. Утверждали, например, в
одной кучке, что всю историю Ставрогина с Лизой обделала Юлия Михайловна и
за это взяла со Ставрогина деньги. Называли даже сумму. Утверждали, что даже
и праздник устроила она с этою целью; потому-то де половина города и не
явилась, узнав в чем дело, а сам Лембке был так фрапирован, что "расстроился
в рассудке", и она теперь его "водит" помешанного. - Тут много было и
хохоту, сиплого, дикого и себе на уме. Все страшно тоже критиковали бал, а
Юлию Михайловну ругали безо всякой церемонии. Вообще болтовня была
беспорядочная, отрывистая, хмельная и беспокойная, так что трудно было
сообразиться и что-нибудь вывести. Тут же в буфете приютился и просто
веселый люд, даже было несколько дам из таких, которых уже ничем не удивишь
и не испугаешь, прелюбезных и развеселых, большею частию все офицерских жен,
с своими мужьями. Они устроились на отдельных столиках компаниями и
чрезвычайно весело пили чай. Буфет обратился в теплое пристанище чуть не для
половины съехавшейся публики. И однако через несколько времени вся эта масса
должна была нахлынуть в залу; страшно было и подумать.
А пока в Белой зале с участием князя образовались три жиденькие
кадрильки. Барышни танцовали, а родители на них радовались. Но и тут многие
из этих почтенных особ уже начинали обдумывать, как бы им, повеселив своих
девиц, убраться посвоевременнее, а не тогда "когда начнется". Решительно все
уверены были, что непременно начнется. Трудно было бы мне изобразить
душевное состояние самой Юлии Михайловны. Я с нею не заговаривал, хотя и
подходил довольно близко, На мой поклон при входе она не ответила, не
заметив меня (действительно не заметив). Лицо ее было болезненное, взгляд
презрительный и высокомерный, но блуждающий и тревожный. Она с видимым
мучением преодолевала себя, - для чего