в
десять, все опять разместились, но прежнего порядка уже не восстановлялось.
И вот в этот-то начинающийся хаос и попал бедный Степан Трофимович...
IV.
Я однако сбегал к нему еще раз за кулисы и успел предупредить, вне
себя, что, по моему мнению, все лопнуло и что лучше ему вовсе не выходить, а
сейчас же уехать домой, отговорившись хоть холериной, а я бы тоже скинул
бант и с ним отправился. Он в это мгновение проходил уже на эстраду, вдруг
остановился, оглядел меня высокомерно с головы до ног и торжественно
произнес:
- Почему же вы считаете меня, милостивый государь, способным на
подобную низость?
Я отступил. Я убежден был как дважды два, что без катастрофы он оттуда
не выйдет. Между тем как я стоял в полном унынии, предо мною мелькнула опять
фигура приезжего профессора, которому очередь была выходить после Степана
Трофимовича и который давеча все поднимал вверх и опускал со всего размаху
кулак. Он все еще так же расхаживал взад и вперед, углубившись в себя и
бормоча что-то себе под нос с ехидною, но торжествующею улыбкой. Я как-то
почти без намерения (дернуло же меня и тут) подошел и к нему:
- Знаете, - сказал я, - по многим примерам, если читающий держит
публику более двадцати минут, то она уже не слушает. Полчаса никакая даже
знаменитость не продержится...
Он вдруг остановился и даже как бы весь затрясся от обиды. Необъятное
высокомерие выразилось в его лице.
- Не беспокойтесь, - пробормотал он презрительно и прошел мимо. В эту
минуту раздался в зале голос Степана Трофимовича.
"Э, чтобы вас всех!" подумал я и побежал в залу.
Степан Трофимович уселся в кресла, еще среди остававшегося беспорядка.
В передних рядах его видимо встретили нерасположенные взгляды. (В клубе его
в последнее время как-то перестали любить и гораздо меньше прежнего
уважали.) Впрочем и то уж было хорошо, что не шикали. Странная была у меня
идея еще со вчерашнего дня: мне все казалось, что его тотчас же освищут,
лишь только он покажется. А между тем его не сейчас даже и приметили за
некоторым остававшимся беспорядком. И на что мог надеяться этот человек,
если уж с Кармазиновым так поступили? Он был бледен; десять лет не являлся
он пред публикой. По волнению и по всему слишком мне в нем знакомому, для
меня ясно было, что и сам он смотрит на теперешнее появление свое на эстраде
как на решение судьбы своей или в роде того. Вот этого-то я и боялся. Дорог
мне был этот человек. И что же сталось со мной, когда он отверз уста, и я
услышал его первую фразу!
- Господа! - произнес он вдруг, как бы решившись на все, и в то же
время почти срывавшимся голосом: - Господа! Еще сегодня утром лежала предо
мною одна из недавно разбросанных здесь беззаконных бумажек, и я в сотый раз
задавал себе вопрос: "в чем ее тайна?" Вся зала разом притихла, все взгляды
обратились к нему, иные с испугом. Нечего сказать, умел заинтересовать с
первого слова. Даже из-за кулис выставились головы; Липутин и Лямшин с
жадностию прислушивались. Юлия Михайловна опять замахала мне рукой:
- Остановите, во что бы ни стало остановите! - прошептала она в
тревоге. Я только пожал плечами; разве можно было остановить человека
решившегося? Увы, я понял Степана Трофимовича.
- Эге, о прокламациях! - зашептали в публике; вся зала шевельнулась.
- Господа, я разрешил всю тайну. Вся
десять, все опять разместились, но прежнего порядка уже не восстановлялось.
И вот в этот-то начинающийся хаос и попал бедный Степан Трофимович...
IV.
Я однако сбегал к нему еще раз за кулисы и успел предупредить, вне
себя, что, по моему мнению, все лопнуло и что лучше ему вовсе не выходить, а
сейчас же уехать домой, отговорившись хоть холериной, а я бы тоже скинул
бант и с ним отправился. Он в это мгновение проходил уже на эстраду, вдруг
остановился, оглядел меня высокомерно с головы до ног и торжественно
произнес:
- Почему же вы считаете меня, милостивый государь, способным на
подобную низость?
Я отступил. Я убежден был как дважды два, что без катастрофы он оттуда
не выйдет. Между тем как я стоял в полном унынии, предо мною мелькнула опять
фигура приезжего профессора, которому очередь была выходить после Степана
Трофимовича и который давеча все поднимал вверх и опускал со всего размаху
кулак. Он все еще так же расхаживал взад и вперед, углубившись в себя и
бормоча что-то себе под нос с ехидною, но торжествующею улыбкой. Я как-то
почти без намерения (дернуло же меня и тут) подошел и к нему:
- Знаете, - сказал я, - по многим примерам, если читающий держит
публику более двадцати минут, то она уже не слушает. Полчаса никакая даже
знаменитость не продержится...
Он вдруг остановился и даже как бы весь затрясся от обиды. Необъятное
высокомерие выразилось в его лице.
- Не беспокойтесь, - пробормотал он презрительно и прошел мимо. В эту
минуту раздался в зале голос Степана Трофимовича.
"Э, чтобы вас всех!" подумал я и побежал в залу.
Степан Трофимович уселся в кресла, еще среди остававшегося беспорядка.
В передних рядах его видимо встретили нерасположенные взгляды. (В клубе его
в последнее время как-то перестали любить и гораздо меньше прежнего
уважали.) Впрочем и то уж было хорошо, что не шикали. Странная была у меня
идея еще со вчерашнего дня: мне все казалось, что его тотчас же освищут,
лишь только он покажется. А между тем его не сейчас даже и приметили за
некоторым остававшимся беспорядком. И на что мог надеяться этот человек,
если уж с Кармазиновым так поступили? Он был бледен; десять лет не являлся
он пред публикой. По волнению и по всему слишком мне в нем знакомому, для
меня ясно было, что и сам он смотрит на теперешнее появление свое на эстраде
как на решение судьбы своей или в роде того. Вот этого-то я и боялся. Дорог
мне был этот человек. И что же сталось со мной, когда он отверз уста, и я
услышал его первую фразу!
- Господа! - произнес он вдруг, как бы решившись на все, и в то же
время почти срывавшимся голосом: - Господа! Еще сегодня утром лежала предо
мною одна из недавно разбросанных здесь беззаконных бумажек, и я в сотый раз
задавал себе вопрос: "в чем ее тайна?" Вся зала разом притихла, все взгляды
обратились к нему, иные с испугом. Нечего сказать, умел заинтересовать с
первого слова. Даже из-за кулис выставились головы; Липутин и Лямшин с
жадностию прислушивались. Юлия Михайловна опять замахала мне рукой:
- Остановите, во что бы ни стало остановите! - прошептала она в
тревоге. Я только пожал плечами; разве можно было остановить человека
решившегося? Увы, я понял Степана Трофимовича.
- Эге, о прокламациях! - зашептали в публике; вся зала шевельнулась.
- Господа, я разрешил всю тайну. Вся