хоть в память которого-нибудь из
прошедших деятелей.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Принц Гарри. Сватовство.
I.
На земле существовало еще одно лицо, к которому Варвара Петровна была
привязана не менее как к Степану Трофимовичу, - единственный сын ее, Николай
Всеволодович Ставрогин. Для него-то и приглашен был Степан Трофимович в
воспитатели. Мальчику было тогда лет восемь, а легкомысленный генерал
Ставрогин, отец его, жил в то время уже в разлуке с его мамашей, так что
ребенок возрос под одним только ее попечением. Надо отдать справедливость
Степану Трофимовичу, он умел привязать к себе своего воспитанника. Весь
секрет его заключался в том, что он и сам был ребенок. Меня тогда еще не
было, а в истинном друге он постоянно нуждался. Он не задумался сделать
своим другом такое маленькое существо, едва лишь оно капельку подросло.
Как-то так естественно сошлось, что между ними не оказалось ни малейшего
расстояния. Он не раз пробуждал своего десяти или одиннадцатилетнего друга
ночью, единственно чтоб излить пред ним в слезах свои оскорбленные чувства,
или открыть ему какой-нибудь домашний секрет, не замечая, что это совсем уже
непозволительно. Они бросались друг другу в объятия и плакали. Мальчик знал
про свою мать, что она его очень любит, но вряд ли очень любил ее сам. Она
мало с ним говорила, редко в чем его очень стесняла, но пристально следящий
за ним ее взгляд он всегда как-то болезненно ощущал на себе. Впрочем во всем
деле обучения и нравственного развития мать вполне доверяла Степану
Трофимовичу. Тогда еще она вполне в него веровала. Надо думать, что педагог
несколько расстроил нервы своего воспитанника. Когда его, по шестнадцатому
году, повезли в лицей, то он был тщедушен и бледен, странно тих и задумчив.
(Впоследствии он отличался чрезвычайною физическою силой.) Надо полагать
тоже, что друзья плакали, бросаясь ночью взаимно в объятия, не все об одних
каких-нибудь домашних анекдотцах. Степан Трофимович сумел дотронуться в
сердце своего друга до глубочайших струн и вызвать в нем первое, еще
неопределенное ощущение той вековечной, священной тоски, которую иная
избранная душа, раз вкусив и познав, уже не променяет потом никогда на
дешевое удовлетворение. (Есть и такие любители, которые тоской этой дорожат
более самого радикального удовлетворения, если б даже таковое и было
возможно.) Но во всяком случае хорошо было, что птенца и наставника, хоть и
поздно, а развели в разные стороны.
Из лицея молодой человек в первые два года приезжал на вакацию. Во
время поездки в Петербург Варвары Петровны и Степана Трофимовича, он
присутствовал иногда на литературных вечерах, бывавших у мамаши, слушал и
наблюдал. Говорил мало и все попрежнему был тих и застенчив. К Степану
Трофимовичу относился с прежним нежным вниманием, но уже как-то сдержаннее:
о высоких предметах и о воспоминаниях прошлого видимо удалялся с ним
заговаривать. Кончив курс, он, по желанию мамаши, поступил в военную службу
и вскоре был зачислен в один из самых видных гвардейских кавалерийских
полков. Показаться мамаше в мундире он не приехал и редко стал писать из
Петербурга. Денег Варвара Петровна посылала ему не жалея, несмотря на то,
что после реформы доход с ее имений упал до того, что в первое время она и
половины прежнего дохода не получала. У ней впрочем накоплен бы
прошедших деятелей.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Принц Гарри. Сватовство.
I.
На земле существовало еще одно лицо, к которому Варвара Петровна была
привязана не менее как к Степану Трофимовичу, - единственный сын ее, Николай
Всеволодович Ставрогин. Для него-то и приглашен был Степан Трофимович в
воспитатели. Мальчику было тогда лет восемь, а легкомысленный генерал
Ставрогин, отец его, жил в то время уже в разлуке с его мамашей, так что
ребенок возрос под одним только ее попечением. Надо отдать справедливость
Степану Трофимовичу, он умел привязать к себе своего воспитанника. Весь
секрет его заключался в том, что он и сам был ребенок. Меня тогда еще не
было, а в истинном друге он постоянно нуждался. Он не задумался сделать
своим другом такое маленькое существо, едва лишь оно капельку подросло.
Как-то так естественно сошлось, что между ними не оказалось ни малейшего
расстояния. Он не раз пробуждал своего десяти или одиннадцатилетнего друга
ночью, единственно чтоб излить пред ним в слезах свои оскорбленные чувства,
или открыть ему какой-нибудь домашний секрет, не замечая, что это совсем уже
непозволительно. Они бросались друг другу в объятия и плакали. Мальчик знал
про свою мать, что она его очень любит, но вряд ли очень любил ее сам. Она
мало с ним говорила, редко в чем его очень стесняла, но пристально следящий
за ним ее взгляд он всегда как-то болезненно ощущал на себе. Впрочем во всем
деле обучения и нравственного развития мать вполне доверяла Степану
Трофимовичу. Тогда еще она вполне в него веровала. Надо думать, что педагог
несколько расстроил нервы своего воспитанника. Когда его, по шестнадцатому
году, повезли в лицей, то он был тщедушен и бледен, странно тих и задумчив.
(Впоследствии он отличался чрезвычайною физическою силой.) Надо полагать
тоже, что друзья плакали, бросаясь ночью взаимно в объятия, не все об одних
каких-нибудь домашних анекдотцах. Степан Трофимович сумел дотронуться в
сердце своего друга до глубочайших струн и вызвать в нем первое, еще
неопределенное ощущение той вековечной, священной тоски, которую иная
избранная душа, раз вкусив и познав, уже не променяет потом никогда на
дешевое удовлетворение. (Есть и такие любители, которые тоской этой дорожат
более самого радикального удовлетворения, если б даже таковое и было
возможно.) Но во всяком случае хорошо было, что птенца и наставника, хоть и
поздно, а развели в разные стороны.
Из лицея молодой человек в первые два года приезжал на вакацию. Во
время поездки в Петербург Варвары Петровны и Степана Трофимовича, он
присутствовал иногда на литературных вечерах, бывавших у мамаши, слушал и
наблюдал. Говорил мало и все попрежнему был тих и застенчив. К Степану
Трофимовичу относился с прежним нежным вниманием, но уже как-то сдержаннее:
о высоких предметах и о воспоминаниях прошлого видимо удалялся с ним
заговаривать. Кончив курс, он, по желанию мамаши, поступил в военную службу
и вскоре был зачислен в один из самых видных гвардейских кавалерийских
полков. Показаться мамаше в мундире он не приехал и редко стал писать из
Петербурга. Денег Варвара Петровна посылала ему не жалея, несмотря на то,
что после реформы доход с ее имений упал до того, что в первое время она и
половины прежнего дохода не получала. У ней впрочем накоплен бы