нялась портьера, и появилась Юлия Михайловна. Она величественно
остановилась при виде Блюма, высокомерно и обидчиво окинула его взглядом,
как будто одно присутствие этого человека здесь было ей оскорблением. Блюм
молча и почтительно отдал ей глубокий поклон и, согбенный от почтения,
направился к дверям на цыпочках, расставив несколько врозь свои руки.
Оттого ли, что он и в самом деле понял последнее истерическое
восклицание Андрея Антоновича за прямое дозволение поступить так, как он
спрашивал, или покривил душой в этом случае для прямой пользы своего
благодетеля, слишком уверенный, что конец увенчает дело; но, как увидим
ниже, из этого разговора начальника с своим подчиненным произошла одна самая
неожиданная вещь, насмешившая многих, получившая огласку, возбудившая
жестокий гнев Юлии Михайловны, и всем этим сбившая окончательно с толку
Андрея Антоновича, ввергнув его, в самое горячее время, в самую плачевную
нерешительность.
V.
День для Петра Степановича выдался хлопотливый. От фон-Лембке он
поскорее побежал в Богоявленскую улицу, но, проходя по Быковой улице, мимо
дома, в котором квартировал Кармазинов, он вдруг приостановился, усмехнулся
и вошел в дом. Ему ответили: "ожидают-с", что очень заинтересовало его,
потому что он вовсе не предупреждал о своем прибытии.
Но великий писатель действительно его ожидал и даже еще вчера и
третьего дня. Четвертого дня он вручил ему свою рукопись "Merci" (которую
хотел прочесть на литературном утре в день праздника Юлии Михайловны) и
сделал это из любезности, вполне уверенный, что приятно польстит самолюбию
человека, дав ему узнать великую вещь заранее. Петр Степанович давно уже
примечал, что этот тщеславный, избалованный и оскорбительно-недоступный для
неизбранных господин, этот "почти государственный ум", просто-за-просто в
нем заискивает и даже с жадностию. Мне кажется, молодой человек наконец
догадался, что тот, если и не считал его коноводом всего
тайно-революционного в целой России, то по крайней мере одним из самых
посвященных в секреты русской революции и имеющим неоспоримое влияние на
молодежь. Настроение мыслей "умнейшего в России человека" интересовало Петра
Степановича, но доселе он, по некоторым причинам, уклонялся от разъяснений.
Великий писатель квартировал в доме своей сестры, жены камергера и
помещицы; оба они, и муж и жена благоговели пред знаменитым родственником,
но в настоящий приезд его находились оба в Москве, к великому их сожалению,
так что принять его имела честь старушка, очень дальняя и бедная
родственница камергера, проживавшая в доме и давно уже заведывавшая всем
домашним хозяйством. Весь дом заходил на цыпочках с приездом господина
Кармазинова. Старушка извещала в Москву чуть не каждый день о том, как он
почивал и что изволил скушать, а однажды отправила телеграмму с известием,
что он, после званого обеда у градского головы, принужден был принять ложку
одного лекарства. В комнату к нему она осмеливалась входить редко, хотя он
обращался с нею вежливо, впрочем сухо, и говорил с нею только по
какой-нибудь надобности. Когда вошел Петр Степанович, он кушал утреннюю свою
котлетку с полстаканом красного вина. Петр Степанович уже и прежде бывал у
него и всегда заставал его за этою утреннею котлеткой, которую тот и съедал
в е
остановилась при виде Блюма, высокомерно и обидчиво окинула его взглядом,
как будто одно присутствие этого человека здесь было ей оскорблением. Блюм
молча и почтительно отдал ей глубокий поклон и, согбенный от почтения,
направился к дверям на цыпочках, расставив несколько врозь свои руки.
Оттого ли, что он и в самом деле понял последнее истерическое
восклицание Андрея Антоновича за прямое дозволение поступить так, как он
спрашивал, или покривил душой в этом случае для прямой пользы своего
благодетеля, слишком уверенный, что конец увенчает дело; но, как увидим
ниже, из этого разговора начальника с своим подчиненным произошла одна самая
неожиданная вещь, насмешившая многих, получившая огласку, возбудившая
жестокий гнев Юлии Михайловны, и всем этим сбившая окончательно с толку
Андрея Антоновича, ввергнув его, в самое горячее время, в самую плачевную
нерешительность.
V.
День для Петра Степановича выдался хлопотливый. От фон-Лембке он
поскорее побежал в Богоявленскую улицу, но, проходя по Быковой улице, мимо
дома, в котором квартировал Кармазинов, он вдруг приостановился, усмехнулся
и вошел в дом. Ему ответили: "ожидают-с", что очень заинтересовало его,
потому что он вовсе не предупреждал о своем прибытии.
Но великий писатель действительно его ожидал и даже еще вчера и
третьего дня. Четвертого дня он вручил ему свою рукопись "Merci" (которую
хотел прочесть на литературном утре в день праздника Юлии Михайловны) и
сделал это из любезности, вполне уверенный, что приятно польстит самолюбию
человека, дав ему узнать великую вещь заранее. Петр Степанович давно уже
примечал, что этот тщеславный, избалованный и оскорбительно-недоступный для
неизбранных господин, этот "почти государственный ум", просто-за-просто в
нем заискивает и даже с жадностию. Мне кажется, молодой человек наконец
догадался, что тот, если и не считал его коноводом всего
тайно-революционного в целой России, то по крайней мере одним из самых
посвященных в секреты русской революции и имеющим неоспоримое влияние на
молодежь. Настроение мыслей "умнейшего в России человека" интересовало Петра
Степановича, но доселе он, по некоторым причинам, уклонялся от разъяснений.
Великий писатель квартировал в доме своей сестры, жены камергера и
помещицы; оба они, и муж и жена благоговели пред знаменитым родственником,
но в настоящий приезд его находились оба в Москве, к великому их сожалению,
так что принять его имела честь старушка, очень дальняя и бедная
родственница камергера, проживавшая в доме и давно уже заведывавшая всем
домашним хозяйством. Весь дом заходил на цыпочках с приездом господина
Кармазинова. Старушка извещала в Москву чуть не каждый день о том, как он
почивал и что изволил скушать, а однажды отправила телеграмму с известием,
что он, после званого обеда у градского головы, принужден был принять ложку
одного лекарства. В комнату к нему она осмеливалась входить редко, хотя он
обращался с нею вежливо, впрочем сухо, и говорил с нею только по
какой-нибудь надобности. Когда вошел Петр Степанович, он кушал утреннюю свою
котлетку с полстаканом красного вина. Петр Степанович уже и прежде бывал у
него и всегда заставал его за этою утреннею котлеткой, которую тот и съедал
в е