му
времени успели сделать все доселе упущенные ими визиты. Лизавету Николаевну
уже несомненно все нашли самою обыкновенною девушкой, "франтящею" своими
больными нервами. Обморок ее в день приезда Николая Всеволодовича объяснили
теперь просто испугом, при безобразном поступке студента. Даже усиливали
прозаичность того самого, чему прежде так стремились придать какой-то
фантастический колорит; а об какой-то хромоножке забыли окончательно;
стыдились и помнить. "Да хоть бы и сто хромоножек, - кто молод не был!"
Ставили на вид почтительность Николая Всеволодовича к матери, подыскивали
ему разные добродетели, с благодушием говорили об его учености,
приобретенной в четыре года по немецким университетам. Поступок Артемия
Павловича окончательно объявили бестактным: "своя своих не познаша"; за
Юлией же Михайловной окончательно признали высшую проницательность.
Таким образом, когда наконец появился сам Николай Всеволодович, все
встретили его с самою наивною серьезностью, во всех глазах на него
устремленных читались самые нетерпеливые ожидания. Николай Всеволодович
тотчас же заключился в самое строгое молчание, чем, разумеется, удовлетворил
всех гораздо более, чем если бы наговорил с три короба. Одним словом, все
ему удавалось, он был в моде. В обществе губернском, если кто раз появился,
то уж спрятаться никак нельзя. Николай Всеволодович стал попрежнему
исполнять все губернские порядки до утонченности. Веселым его не находили:
"человек претерпел, человек не то что другие; есть о чем и задуматься". Даже
гордость и та брезгливая неприступность, за которую так ненавидели его у нас
четыре года назад, теперь уважались и нравились.
Всех более торжествовала Варвара Петровна. Не могу сказать, очень ли
тужила она о разрушившихся мечтах насчет Лизаветы Николаевны. Тут помогла,
конечно, и фамильная гордость. Странно одно: Варвара Петровна в высшей
степени вдруг уверовала, что Nicolas действительно "выбрал" у графа К., но,
и что страннее всего, уверовала по слухам, пришедшим к ней, как и ко всем,
по ветру; сама же боялась прямо спросить Николая Всеволодовича. Раза два-три
однако не утерпела и весело исподтишка попрекнула его, что он с нею не так
откровенен; Николай Всеволодович улыбался и продолжал молчать. Молчание
принимаемо было за знак согласия. И что же: при всем этом она никогда не
забывала о хромоножке. Мысль о ней лежала на ее сердце камнем, кошмаром,
мучила ее странными привидениями и гаданиями, и все это совместно и
одновременно с мечтами о дочерях графа К. Но об этом еще речь впереди.
Разумеется, в обществе к Варваре Петровне стали вновь относиться с
чрезвычайным и предупредительным почтением, но она мало им пользовалась и
выезжала чрезвычайно редко.
Она сделала, однако, торжественный визит губернаторше. Разумеется,
никто более ее не был пленен и очарован вышеприведенными знаменательными
словами Юлии Михайловны на вечере у предводительши: они много сняли тоски с
ее сердца и разом разрешили многое из того, что так мучило ее с того
несчастного воскресенья. "Я не понимала эту женщину!" изрекла она и прямо, с
свойственною ей стремительностью, объявила Юлии Михайловне, что приехала ее
благодарить. Юлия Михайловна была польщена, но выдержала себя независимо.
Она в ту пору уже очень начала себе чувствовать цену, даже может
времени успели сделать все доселе упущенные ими визиты. Лизавету Николаевну
уже несомненно все нашли самою обыкновенною девушкой, "франтящею" своими
больными нервами. Обморок ее в день приезда Николая Всеволодовича объяснили
теперь просто испугом, при безобразном поступке студента. Даже усиливали
прозаичность того самого, чему прежде так стремились придать какой-то
фантастический колорит; а об какой-то хромоножке забыли окончательно;
стыдились и помнить. "Да хоть бы и сто хромоножек, - кто молод не был!"
Ставили на вид почтительность Николая Всеволодовича к матери, подыскивали
ему разные добродетели, с благодушием говорили об его учености,
приобретенной в четыре года по немецким университетам. Поступок Артемия
Павловича окончательно объявили бестактным: "своя своих не познаша"; за
Юлией же Михайловной окончательно признали высшую проницательность.
Таким образом, когда наконец появился сам Николай Всеволодович, все
встретили его с самою наивною серьезностью, во всех глазах на него
устремленных читались самые нетерпеливые ожидания. Николай Всеволодович
тотчас же заключился в самое строгое молчание, чем, разумеется, удовлетворил
всех гораздо более, чем если бы наговорил с три короба. Одним словом, все
ему удавалось, он был в моде. В обществе губернском, если кто раз появился,
то уж спрятаться никак нельзя. Николай Всеволодович стал попрежнему
исполнять все губернские порядки до утонченности. Веселым его не находили:
"человек претерпел, человек не то что другие; есть о чем и задуматься". Даже
гордость и та брезгливая неприступность, за которую так ненавидели его у нас
четыре года назад, теперь уважались и нравились.
Всех более торжествовала Варвара Петровна. Не могу сказать, очень ли
тужила она о разрушившихся мечтах насчет Лизаветы Николаевны. Тут помогла,
конечно, и фамильная гордость. Странно одно: Варвара Петровна в высшей
степени вдруг уверовала, что Nicolas действительно "выбрал" у графа К., но,
и что страннее всего, уверовала по слухам, пришедшим к ней, как и ко всем,
по ветру; сама же боялась прямо спросить Николая Всеволодовича. Раза два-три
однако не утерпела и весело исподтишка попрекнула его, что он с нею не так
откровенен; Николай Всеволодович улыбался и продолжал молчать. Молчание
принимаемо было за знак согласия. И что же: при всем этом она никогда не
забывала о хромоножке. Мысль о ней лежала на ее сердце камнем, кошмаром,
мучила ее странными привидениями и гаданиями, и все это совместно и
одновременно с мечтами о дочерях графа К. Но об этом еще речь впереди.
Разумеется, в обществе к Варваре Петровне стали вновь относиться с
чрезвычайным и предупредительным почтением, но она мало им пользовалась и
выезжала чрезвычайно редко.
Она сделала, однако, торжественный визит губернаторше. Разумеется,
никто более ее не был пленен и очарован вышеприведенными знаменательными
словами Юлии Михайловны на вечере у предводительши: они много сняли тоски с
ее сердца и разом разрешили многое из того, что так мучило ее с того
несчастного воскресенья. "Я не понимала эту женщину!" изрекла она и прямо, с
свойственною ей стремительностью, объявила Юлии Михайловне, что приехала ее
благодарить. Юлия Михайловна была польщена, но выдержала себя независимо.
Она в ту пору уже очень начала себе чувствовать цену, даже может