й Николаевной,
сиявшею красотой и особенною веселостью, что многим из наших дам, на этот
раз, тотчас же показалось особенно подозрительным. Кстати сказать: в
помолвке ее с Маврикием Николаевичем не могло уже быть никакого сомнения. На
шутливый вопрос одного отставного, но важного генерала, о котором речь ниже,
Лизавета Николаевна сама прямо в тот вечер ответила, что она невеста. И что
же? Ни одна решительно из наших дам этой помолвке не хотела верить. Все
упорно продолжали предполагать какой-то роман, какую-то роковую семейную
тайну, совершившуюся в Швейцарии, и почему-то с непременным участием Юлии
Михайловны. Трудно сказать, почему так упорно держались все эти слухи, или
так-сказать даже мечты, и почему именно так непременно приплетали тут Юлию
Михайловну. Только что она вошла, все обратились к ней со странными
взглядами, преисполненными ожиданий. Надо заметить, что по недавности
события и по некоторым обстоятельствам, сопровождавшим его, на вечере о нем
говорили еще с некоторою осторожностию, не вслух. К тому же ничего еще не
знали о распоряжениях власти. Оба дуэлиста, сколько известно, обеспокоены не
были. Все знали, например, что Артемий Павлович рано утром отправился к себе
в Духово, без всякой помехи. Между тем все, разумеется, жаждали, чтобы
кто-нибудь заговорил вслух первый и тем отворил бы дверь общественному
нетерпению. Именно надеялись на вышеупомянутого генерала и не ошиблись.
Этот генерал, один из самых осанистых членов нашего клуба, помещик не
очень богатый, но с бесподобнейшим образом мыслей, старомодный волокита за
барышнями, чрезвычайно любил между прочим в больших собраниях заговаривать
вслух, с генеральскою вескостью, именно о том, о чем все еще говорили
осторожным шепотом. В этом состояла его, как бы так-сказать, специальная
роль в нашем обществе. При этом он особенно растягивал и сладко выговаривал
слова, вероятно заимствовав эту привычку у путешествующих за границей
русских, или у тех прежде богатых русских помещиков, которые наиболее
разорились после крестьянской реформы. Степан Трофимович даже заметил
однажды, что чем более помещик разорился, тем слаще он подсюсюкивает и
растягивает слова. Он и сам впрочем сладко растягивал и подсюсюкивал, но не
замечал этого за собой.
Генерал заговорил как человек компетентный. Кроме того, что с Артемием
Павловичем он состоял как-то в дальней родне, хотя в ссоре и даже в тяжбе,
он сверх того, когда-то, сам имел два поединка и даже за один из них сослан
был на Кавказ в рядовые. Кто-то упомянул о Варваре Петровне, начавшей уже
второй день выезжать "после болезни", и не собственно о ней, а о
превосходном подборе ее каретной серой четверни, собственного Ставрогинского
завода. Генерал вдруг заметил, что он встретил сегодня "молодого Ставрогина"
верхом... Все тотчас смолкли. Генерал почмокал губами и вдруг провозгласил,
вертя между пальцами золотую, жалованную табатерку:
- Сожалею, что меня не было тут несколько лет назад... то-есть я был в
Карлсбаде... Гм. Меня очень интересует этот молодой человек, о котором я так
много застал тогда всяких слухов. Гм. А что, правда, что он помешан? Тогда
кто-то говорил. Вдруг слышу, что его оскорбляет здесь какой-то студент, в
присутствии кузин, и он полез от него под стол; а вчера слышу от Степана
Высоцкого, что Ставрогин дрался с этим... Гагановым
сиявшею красотой и особенною веселостью, что многим из наших дам, на этот
раз, тотчас же показалось особенно подозрительным. Кстати сказать: в
помолвке ее с Маврикием Николаевичем не могло уже быть никакого сомнения. На
шутливый вопрос одного отставного, но важного генерала, о котором речь ниже,
Лизавета Николаевна сама прямо в тот вечер ответила, что она невеста. И что
же? Ни одна решительно из наших дам этой помолвке не хотела верить. Все
упорно продолжали предполагать какой-то роман, какую-то роковую семейную
тайну, совершившуюся в Швейцарии, и почему-то с непременным участием Юлии
Михайловны. Трудно сказать, почему так упорно держались все эти слухи, или
так-сказать даже мечты, и почему именно так непременно приплетали тут Юлию
Михайловну. Только что она вошла, все обратились к ней со странными
взглядами, преисполненными ожиданий. Надо заметить, что по недавности
события и по некоторым обстоятельствам, сопровождавшим его, на вечере о нем
говорили еще с некоторою осторожностию, не вслух. К тому же ничего еще не
знали о распоряжениях власти. Оба дуэлиста, сколько известно, обеспокоены не
были. Все знали, например, что Артемий Павлович рано утром отправился к себе
в Духово, без всякой помехи. Между тем все, разумеется, жаждали, чтобы
кто-нибудь заговорил вслух первый и тем отворил бы дверь общественному
нетерпению. Именно надеялись на вышеупомянутого генерала и не ошиблись.
Этот генерал, один из самых осанистых членов нашего клуба, помещик не
очень богатый, но с бесподобнейшим образом мыслей, старомодный волокита за
барышнями, чрезвычайно любил между прочим в больших собраниях заговаривать
вслух, с генеральскою вескостью, именно о том, о чем все еще говорили
осторожным шепотом. В этом состояла его, как бы так-сказать, специальная
роль в нашем обществе. При этом он особенно растягивал и сладко выговаривал
слова, вероятно заимствовав эту привычку у путешествующих за границей
русских, или у тех прежде богатых русских помещиков, которые наиболее
разорились после крестьянской реформы. Степан Трофимович даже заметил
однажды, что чем более помещик разорился, тем слаще он подсюсюкивает и
растягивает слова. Он и сам впрочем сладко растягивал и подсюсюкивал, но не
замечал этого за собой.
Генерал заговорил как человек компетентный. Кроме того, что с Артемием
Павловичем он состоял как-то в дальней родне, хотя в ссоре и даже в тяжбе,
он сверх того, когда-то, сам имел два поединка и даже за один из них сослан
был на Кавказ в рядовые. Кто-то упомянул о Варваре Петровне, начавшей уже
второй день выезжать "после болезни", и не собственно о ней, а о
превосходном подборе ее каретной серой четверни, собственного Ставрогинского
завода. Генерал вдруг заметил, что он встретил сегодня "молодого Ставрогина"
верхом... Все тотчас смолкли. Генерал почмокал губами и вдруг провозгласил,
вертя между пальцами золотую, жалованную табатерку:
- Сожалею, что меня не было тут несколько лет назад... то-есть я был в
Карлсбаде... Гм. Меня очень интересует этот молодой человек, о котором я так
много застал тогда всяких слухов. Гм. А что, правда, что он помешан? Тогда
кто-то говорил. Вдруг слышу, что его оскорбляет здесь какой-то студент, в
присутствии кузин, и он полез от него под стол; а вчера слышу от Степана
Высоцкого, что Ставрогин дрался с этим... Гагановым