неприятно любопытным, шныряющим по
углам взглядом, как тотчас же Степан Трофимович сделал мне тайный знак, чтоб
я не оставлял комнату. Таким образом и обнаружились предо мною их настоящие
отношения, ибо на этот раз прослушал весь разговор.
Степан Трофимович сидел, протянувшись на кушетке. С того четверга он
похудел и пожелтел. Петр Степанович с самым фамильярным видом уселся подле
него, бесцеремонно поджав под себя ноги, и занял на кушетке гораздо более
места, чем сколько требовало уважение к отцу. Степан Трофимович молча и с
достоинством посторонился.
На столе лежала раскрытая книга. Это был роман Что делать. Увы, я
должен признаться в одном странном малодушии нашего друга: мечта о том, что
ему следует выйти из уединения и задать последнюю битву, все более и более
одерживала верх в его соблазненном воображении. Я догадался, что он достал и
изучает роман единственно с тою целью, чтобы в случае несомненного
столкновения с "визжавшими" знать заранее их приемы и аргументы по самому их
"катехизису" и таким образом приготовившись, торжественно их всех
опровергнуть в ее глазах. О, как мучила его эта книга! Он бросал иногда ее в
отчаянии и, вскочив с места, шагал по комнате почти в исступлении:
- Я согласен, что основная идея автора верна, - говорил он мне в
лихорадке, - но ведь тем ужаснее! Та же наша идея, именно наша; мы, мы
первые насадили ее, возрастили, приготовили, - да и что бы они могли сказать
сами нового, после нас! Но, боже, как все это выражено, искажено,
исковеркано! - восклицал он, стуча пальцами по книге. - К таким ли выводам
мы устремлялись? Кто может узнать тут первоначальную мысль?
- Просвещаешься? - ухмыльнулся Петр Степанович, взяв книгу со стола и
прочтя заглавие. - Давно пора. Я тебе и получше принесу, если хочешь.
Степан Трофимович снова и с достоинством промолчал. Я сидел в углу на
диване.
Петр Степанович быстро объяснил причину своего прибытия. Разумеется,
Степан Трофимович был поражен не в меру и слушал в испуге, смешанном с
чрезвычайным негодованием.
- И эта Юлия Михайловна рассчитывает, что я приду к ней читать!
- To-есть они ведь вовсе в тебе не так нуждаются. Напротив, это чтобы
тебя обласкать и тем подлизаться к Варваре Петровне. Но уж само собою ты не
посмеешь отказаться читать. Да и самому-то, я думаю, хочется, - ухмыльнулся
он; - у вас у всех, у старичья, адская амбиция. Но послушай однако, надо,
чтобы не так скучно. У тебя там что, испанская история что ли? Ты мне дня за
три дай просмотреть, а то ведь усыпишь пожалуй.
Торопливая и слишком обнаженная грубость этих колкостей была явно
преднамеренная. Делался вид, что со Степаном Трофимовичем как будто и нельзя
говорить другим более тонким языком и понятиями. Степан Трофимович твердо
продолжал не замечать оскорблений. Но сообщаемые события производили на него
все более и более потрясающее впечатление.
- И она сама, сама велела передать это мне через... вас? - спросил он
бледнея.
- То-есть, видишь ли, она хочет назначить тебе день и место для
взаимного объяснения; остатки вашего сентиментальничанья. Ты с нею двадцать
лет кокетничал и приучил ее к самым смешным приемам. Но не беспокойся,
теперь уж совсем не то; она сама поминутно говорит, что теперь только начала
"презирать". Я ей прямо растолковал, что вся эта ваша дружба - есть одно
только в
углам взглядом, как тотчас же Степан Трофимович сделал мне тайный знак, чтоб
я не оставлял комнату. Таким образом и обнаружились предо мною их настоящие
отношения, ибо на этот раз прослушал весь разговор.
Степан Трофимович сидел, протянувшись на кушетке. С того четверга он
похудел и пожелтел. Петр Степанович с самым фамильярным видом уселся подле
него, бесцеремонно поджав под себя ноги, и занял на кушетке гораздо более
места, чем сколько требовало уважение к отцу. Степан Трофимович молча и с
достоинством посторонился.
На столе лежала раскрытая книга. Это был роман Что делать. Увы, я
должен признаться в одном странном малодушии нашего друга: мечта о том, что
ему следует выйти из уединения и задать последнюю битву, все более и более
одерживала верх в его соблазненном воображении. Я догадался, что он достал и
изучает роман единственно с тою целью, чтобы в случае несомненного
столкновения с "визжавшими" знать заранее их приемы и аргументы по самому их
"катехизису" и таким образом приготовившись, торжественно их всех
опровергнуть в ее глазах. О, как мучила его эта книга! Он бросал иногда ее в
отчаянии и, вскочив с места, шагал по комнате почти в исступлении:
- Я согласен, что основная идея автора верна, - говорил он мне в
лихорадке, - но ведь тем ужаснее! Та же наша идея, именно наша; мы, мы
первые насадили ее, возрастили, приготовили, - да и что бы они могли сказать
сами нового, после нас! Но, боже, как все это выражено, искажено,
исковеркано! - восклицал он, стуча пальцами по книге. - К таким ли выводам
мы устремлялись? Кто может узнать тут первоначальную мысль?
- Просвещаешься? - ухмыльнулся Петр Степанович, взяв книгу со стола и
прочтя заглавие. - Давно пора. Я тебе и получше принесу, если хочешь.
Степан Трофимович снова и с достоинством промолчал. Я сидел в углу на
диване.
Петр Степанович быстро объяснил причину своего прибытия. Разумеется,
Степан Трофимович был поражен не в меру и слушал в испуге, смешанном с
чрезвычайным негодованием.
- И эта Юлия Михайловна рассчитывает, что я приду к ней читать!
- To-есть они ведь вовсе в тебе не так нуждаются. Напротив, это чтобы
тебя обласкать и тем подлизаться к Варваре Петровне. Но уж само собою ты не
посмеешь отказаться читать. Да и самому-то, я думаю, хочется, - ухмыльнулся
он; - у вас у всех, у старичья, адская амбиция. Но послушай однако, надо,
чтобы не так скучно. У тебя там что, испанская история что ли? Ты мне дня за
три дай просмотреть, а то ведь усыпишь пожалуй.
Торопливая и слишком обнаженная грубость этих колкостей была явно
преднамеренная. Делался вид, что со Степаном Трофимовичем как будто и нельзя
говорить другим более тонким языком и понятиями. Степан Трофимович твердо
продолжал не замечать оскорблений. Но сообщаемые события производили на него
все более и более потрясающее впечатление.
- И она сама, сама велела передать это мне через... вас? - спросил он
бледнея.
- То-есть, видишь ли, она хочет назначить тебе день и место для
взаимного объяснения; остатки вашего сентиментальничанья. Ты с нею двадцать
лет кокетничал и приучил ее к самым смешным приемам. Но не беспокойся,
теперь уж совсем не то; она сама поминутно говорит, что теперь только начала
"презирать". Я ей прямо растолковал, что вся эта ваша дружба - есть одно
только в