оже заставили
подписаться под каким-то "безобразным поступком", и та подписалась. Впрочем
большинство этих новых людей хоть и посещали Варвару Петровну, но считали
себя почему-то обязанными смотреть на нее с презрением и с нескрываемою
насмешкой. Степан Трофимович намекал мне потом, в горькие минуты, что она с
тех-то пор ему и позавидовала. Она конечно понимала, что ей нельзя водиться
с этими людьми, но все-таки принимала их с жадностию, со всем женским
истерическим нетерпением и, главное, все чего-то ждала. На вечерах она
говорила мало, хотя и могла бы говорить; но она больше вслушивалась.
Говорили об уничтожении цензуры и буквы ъ, о заменении русских букв
латинскими, о вчерашней ссылке такого-то, о каком-то скандале в Пассаже, о
полезности раздробления России по народностям с вольною федеративною связью,
об уничтожении армии и флота, о восстановлении Польши по Днепр, о
крестьянской реформе и прокламациях, об уничтожении наследства, семейства,
детей и священников, о правах женщины, о доме Краевского, которого никто и
никогда не мог простить господину Краевскому, и пр. и пр. Ясно было, что в
этом сброде новых людей много мошенников, но несомненно было, что много и
честных, весьма даже привлекательных лиц, несмотря на некоторые все-таки
удивительные оттенки. Честные были гораздо непонятнее бесчестных и грубых;
но неизвестно было кто у кого в руках. Когда Варвара Петровна объявила свою
мысль об издании журнала, то к ней хлынуло еще больше народу, но тотчас же
посыпались в глаза обвинения, что она капиталистка и эксплуатирует труд.
Бесцеремонность обвинений равнялась только их неожиданности. Престарелый
генерал Иван Иванович Дроздов, прежний друг и сослуживец покойного генерала
Ставрогина, человек достойнейший (но в своем роде) и которого все мы здесь
знаем, до крайности строптивый и раздражительный, ужасно много евший и
ужасно боявшийся атеизма, заспорил на одном из вечеров Варвары Петровны с
одним знаменитым юношей. Тот ему первым словом: "Вы стало быть - генерал,
если так говорите", то-есть в том смысле, что уже хуже генерала он и брани
не мог найти. Иван Иванович вспылил чрезвычайно: "Да, сударь, я генерал и
генерал-лейтенант, и служил государю моему, а ты, сударь, мальчишка и
безбожник!" Произошел скандал непозволительный. На другой день случай был
обличен в печати, и начала собираться коллективная подписка против
"безобразного поступка" Варвары Петровны, не захотевшей тотчас же прогнать
генерала. В иллюстрированном журнале явилась карикатура, в которой
язвительно скопировали Варвару Петровну, генерала и Степана Трофимовича на
одной картинке, в виде трех ретроградных друзей; к картинке приложены были и
стихи, написанные народным поэтом единственно для этого случая. Замечу от
себя, что действительно у многих особ в генеральских чинах есть привычка
смешно говорить: "Я служил государю моему"... то-есть точно у них не тот же
государь, как и у нас, простых государевых подданных, а особенный, ихний.
Оставаться долее в Петербурге было, разумеется, невозможно, тем более,
что и Степана Трофимовича постигло окончательное fiasco. Он не выдержал и
стал заявлять о правах искусства, а над ним стали еще громче смеяться. На
последнем чтении своем он задумал подействовать гражданским красноречием,
воображая тронуть сердца и рассчитывая на почтение к св
подписаться под каким-то "безобразным поступком", и та подписалась. Впрочем
большинство этих новых людей хоть и посещали Варвару Петровну, но считали
себя почему-то обязанными смотреть на нее с презрением и с нескрываемою
насмешкой. Степан Трофимович намекал мне потом, в горькие минуты, что она с
тех-то пор ему и позавидовала. Она конечно понимала, что ей нельзя водиться
с этими людьми, но все-таки принимала их с жадностию, со всем женским
истерическим нетерпением и, главное, все чего-то ждала. На вечерах она
говорила мало, хотя и могла бы говорить; но она больше вслушивалась.
Говорили об уничтожении цензуры и буквы ъ, о заменении русских букв
латинскими, о вчерашней ссылке такого-то, о каком-то скандале в Пассаже, о
полезности раздробления России по народностям с вольною федеративною связью,
об уничтожении армии и флота, о восстановлении Польши по Днепр, о
крестьянской реформе и прокламациях, об уничтожении наследства, семейства,
детей и священников, о правах женщины, о доме Краевского, которого никто и
никогда не мог простить господину Краевскому, и пр. и пр. Ясно было, что в
этом сброде новых людей много мошенников, но несомненно было, что много и
честных, весьма даже привлекательных лиц, несмотря на некоторые все-таки
удивительные оттенки. Честные были гораздо непонятнее бесчестных и грубых;
но неизвестно было кто у кого в руках. Когда Варвара Петровна объявила свою
мысль об издании журнала, то к ней хлынуло еще больше народу, но тотчас же
посыпались в глаза обвинения, что она капиталистка и эксплуатирует труд.
Бесцеремонность обвинений равнялась только их неожиданности. Престарелый
генерал Иван Иванович Дроздов, прежний друг и сослуживец покойного генерала
Ставрогина, человек достойнейший (но в своем роде) и которого все мы здесь
знаем, до крайности строптивый и раздражительный, ужасно много евший и
ужасно боявшийся атеизма, заспорил на одном из вечеров Варвары Петровны с
одним знаменитым юношей. Тот ему первым словом: "Вы стало быть - генерал,
если так говорите", то-есть в том смысле, что уже хуже генерала он и брани
не мог найти. Иван Иванович вспылил чрезвычайно: "Да, сударь, я генерал и
генерал-лейтенант, и служил государю моему, а ты, сударь, мальчишка и
безбожник!" Произошел скандал непозволительный. На другой день случай был
обличен в печати, и начала собираться коллективная подписка против
"безобразного поступка" Варвары Петровны, не захотевшей тотчас же прогнать
генерала. В иллюстрированном журнале явилась карикатура, в которой
язвительно скопировали Варвару Петровну, генерала и Степана Трофимовича на
одной картинке, в виде трех ретроградных друзей; к картинке приложены были и
стихи, написанные народным поэтом единственно для этого случая. Замечу от
себя, что действительно у многих особ в генеральских чинах есть привычка
смешно говорить: "Я служил государю моему"... то-есть точно у них не тот же
государь, как и у нас, простых государевых подданных, а особенный, ихний.
Оставаться долее в Петербурге было, разумеется, невозможно, тем более,
что и Степана Трофимовича постигло окончательное fiasco. Он не выдержал и
стал заявлять о правах искусства, а над ним стали еще громче смеяться. На
последнем чтении своем он задумал подействовать гражданским красноречием,
воображая тронуть сердца и рассчитывая на почтение к св