у трех тысяч отдать? В том-то
и дело, что не застрелюсь. Не в силах теперь, потом может быть, а теперь я
к Грушеньке пойду... Пропадай мое сало!
-- А у ней?
-- Буду мужем ее, в супруги удостоюсь, а коль придет любовник, выйду в
другую комнату. У ее приятелей буду калоши грязные обчищать, самовар
раздувать, на посылках бегать...
-- Катерина Ивановна всђ поймет, -- торжественно проговорил вдруг Алеша, --
поймет всю глубину во всем этом горе и примирится. У нее высший ум, потому
что нельзя быть несчастнее тебя, она увидит сама.
-- Не помирится она со всем, -- осклабился Митя. -- Тут, брат, есть нечто,
с чем нельзя никакой женщине примириться. А знаешь чт[OACUTE] всего лучше
сделать?
-- Чт[OACUTE]?
-- Три тысячи ей отдать.
-- Где же взять-то? Слушай, у меня есть две тысячи, Иван даст тоже тысячу,
вот и три, возьми и отдай.
-- А когда они прибудут, твои три тысячи? Ты еще и несовершеннолетний
вдобавок, а надо непременно, непременно, чтобы ты сегодня уже ей
откланялся, с деньгами или без денег, потому что я дальше тянуть не могу,
дело на такой точке стало. Завтра уже поздно, поздно. Я тебя к отцу пошлю.
-- К отцу?
-- Да. к отцу прежде нее. У него три тысячи и спроси.
-- Да ведь он, Митя, не даст.
-- Еще бы дал, знаю, что не даст. Знаешь ты, Алексей, что значит отчаяние?
-- Знаю.
-- Слушай: юридически он мне ничего не должен. Всђ я у него выбрал, всђ, я
это знаю. Но ведь нравственно-то должен он мне. так иль не так? Ведь он с
материных двадцати восьми тысяч пошел и сто тысяч нажил. Пусть он мне даст
только три тысячи из двадцати восьми, только три, и душу мою из ада
извлечет, и зачтется это ему за многие грехи! Я же на этих трех тысячах,
вот тебе великое слово, -- покончу, и не услышит он ничего обо мне более
вовсе. В последний раз случай ему даю быть отцом. Скажи ему, что сам бог
ему этот случай посылает.
-- Митя, он ни за чт[OACUTE] не даст.
-- Знаю, что не даст, в совершенстве знаю. А теперь особенно. Мало того, я
вот что еще знаю: теперь, на-днях только, всего только может быть вчера, он
в первый раз узнал серьезно (подчеркни серьезно), что Грушенька-то в самом
деле может быть не шутит и за меня замуж захочет прыгнуть. Знает он этот
характер, знает эту кошку. Ну так неужто уж он мне в добавок и деньги даст,
чтоб этакому случаю способствовать, тогда как сам он от нее без памяти? Но
и этого еще мало, я еще больше тебе могу привесть: я знаю, что у него уж
дней пять как вынуты три тысячи рублей, разменены в сотенные кредитки и
упакованы в большой пакет, под пятью печатями, а сверху красною тесемочкой
накрест перевязаны. Видишь, как подробно знаю! На пакете же надписано:
"Ангелу моему Грушеньке, коли захочет придти", сам нацарапал, в тишине и в
тайне, и никто-то не знает, что у него деньги лежат, кроме лакея
Смердякова, в честность которого он верит как в себя самого. Вот он уж
третий аль четвертый день Грушеньку ждет, надеется, что придет за пакетом,
дал он ей знать, а та знать дала, что "может-де и приду". Так ведь если она
придет к старику, разве я могу тогда жениться на ней? Понимаешь теперь,
зачем значит я здесь на секрете сижу и чт[OACUTE] именно сторожу?
-- Ее?
-- Ее. У этих шлюх, здешних хозяек, нанимает каморку Фома. Фома из наших
мест, наш бывший солдат. Он у них прислуживает, ночью сторожит, а днем
тетеревей ходит стрелять, да тем и живет. Я у него тут и засел; ни ему ни
хозяйкам секрет неизвестен, то-есть чт[OACUTE] я здесь сторожу.
-- Оди
и дело, что не застрелюсь. Не в силах теперь, потом может быть, а теперь я
к Грушеньке пойду... Пропадай мое сало!
-- А у ней?
-- Буду мужем ее, в супруги удостоюсь, а коль придет любовник, выйду в
другую комнату. У ее приятелей буду калоши грязные обчищать, самовар
раздувать, на посылках бегать...
-- Катерина Ивановна всђ поймет, -- торжественно проговорил вдруг Алеша, --
поймет всю глубину во всем этом горе и примирится. У нее высший ум, потому
что нельзя быть несчастнее тебя, она увидит сама.
-- Не помирится она со всем, -- осклабился Митя. -- Тут, брат, есть нечто,
с чем нельзя никакой женщине примириться. А знаешь чт[OACUTE] всего лучше
сделать?
-- Чт[OACUTE]?
-- Три тысячи ей отдать.
-- Где же взять-то? Слушай, у меня есть две тысячи, Иван даст тоже тысячу,
вот и три, возьми и отдай.
-- А когда они прибудут, твои три тысячи? Ты еще и несовершеннолетний
вдобавок, а надо непременно, непременно, чтобы ты сегодня уже ей
откланялся, с деньгами или без денег, потому что я дальше тянуть не могу,
дело на такой точке стало. Завтра уже поздно, поздно. Я тебя к отцу пошлю.
-- К отцу?
-- Да. к отцу прежде нее. У него три тысячи и спроси.
-- Да ведь он, Митя, не даст.
-- Еще бы дал, знаю, что не даст. Знаешь ты, Алексей, что значит отчаяние?
-- Знаю.
-- Слушай: юридически он мне ничего не должен. Всђ я у него выбрал, всђ, я
это знаю. Но ведь нравственно-то должен он мне. так иль не так? Ведь он с
материных двадцати восьми тысяч пошел и сто тысяч нажил. Пусть он мне даст
только три тысячи из двадцати восьми, только три, и душу мою из ада
извлечет, и зачтется это ему за многие грехи! Я же на этих трех тысячах,
вот тебе великое слово, -- покончу, и не услышит он ничего обо мне более
вовсе. В последний раз случай ему даю быть отцом. Скажи ему, что сам бог
ему этот случай посылает.
-- Митя, он ни за чт[OACUTE] не даст.
-- Знаю, что не даст, в совершенстве знаю. А теперь особенно. Мало того, я
вот что еще знаю: теперь, на-днях только, всего только может быть вчера, он
в первый раз узнал серьезно (подчеркни серьезно), что Грушенька-то в самом
деле может быть не шутит и за меня замуж захочет прыгнуть. Знает он этот
характер, знает эту кошку. Ну так неужто уж он мне в добавок и деньги даст,
чтоб этакому случаю способствовать, тогда как сам он от нее без памяти? Но
и этого еще мало, я еще больше тебе могу привесть: я знаю, что у него уж
дней пять как вынуты три тысячи рублей, разменены в сотенные кредитки и
упакованы в большой пакет, под пятью печатями, а сверху красною тесемочкой
накрест перевязаны. Видишь, как подробно знаю! На пакете же надписано:
"Ангелу моему Грушеньке, коли захочет придти", сам нацарапал, в тишине и в
тайне, и никто-то не знает, что у него деньги лежат, кроме лакея
Смердякова, в честность которого он верит как в себя самого. Вот он уж
третий аль четвертый день Грушеньку ждет, надеется, что придет за пакетом,
дал он ей знать, а та знать дала, что "может-де и приду". Так ведь если она
придет к старику, разве я могу тогда жениться на ней? Понимаешь теперь,
зачем значит я здесь на секрете сижу и чт[OACUTE] именно сторожу?
-- Ее?
-- Ее. У этих шлюх, здешних хозяек, нанимает каморку Фома. Фома из наших
мест, наш бывший солдат. Он у них прислуживает, ночью сторожит, а днем
тетеревей ходит стрелять, да тем и живет. Я у него тут и засел; ни ему ни
хозяйкам секрет неизвестен, то-есть чт[OACUTE] я здесь сторожу.
-- Оди