ить к Грушеньке, так тотчас же и перестал быть женихом и честным
человеком, ведь это я понимаю же. Что ты смотришь? Я, видишь ли, сперва
всего пошел ее бить. Я узнал и знаю теперь достоверно, что Грушеньке этой
был этим штабс-капитаном, отцовским поверенным, вексель на меня передан,
чтобы взыскала, чтоб я унялся и кончил. Испугать хотели. Я Грушеньку и
двинулся бить. Видал я ее и прежде мельком. Она не поражает. Про старика
купца знал, который теперь вдобавок и болен, расслаблен лежит, но ей куш
всђ-таки оставит знатный. Знал тоже, что деньгу нажить любит, наживает, на
злые проценты дает, пройдоха, шельма, без жалости. Пошел я бить ее, да у
ней и остался. Грянула гроза, ударила чума, заразился и заражен доселе, и
знаю, что уж всђ кончено, что ничего другого и никогда не будет. Цикл
времен совершен. Вот мое дело. А тогда вдруг как нарочно у меня в кармане,
у нищего, очутились три тысячи. Мы отсюда с ней в Мокрое, это двадцать пять
отсюда верст, цыган туда добыл, цыганок, шампанского, всех мужиков там
шампанским перепоил, всех баб и девок, двинул тысячами. Через три дня гол,
но сокол. Ты думал достиг чего сокол-то? Даже издали не показала. Я говорю
тебе: изгиб. У Грушеньки, шельмы, есть такой один изгиб тела, он и на ножке
у ней отразился, даже в пальчике-мизинчике на левой ножке отозвался. Видел
и целовал, но и только -- клянусь! Говорит: "хочешь, выйду замуж, ведь ты
нищий. Скажи, что бить не будешь и позволишь всђ мне делать, что я захочу,
тогда может и выйду", -- смеется. И теперь смеется!
Дмитрий Федорович почти с какою-то яростью поднялся с места, он вдруг стал
как пьяный. Глаза его вдруг налились кровью.
-- И ты в самом деле хочешь на ней жениться?
-- Коль захочет, так тотчас же, а не захочет, и так останусь; у нее на
дворе буду дворником. Ты... ты, Алеша... -- остановился он вдруг пред ним
и, схватив его за плечи, стал вдруг с силою трясти его: -- да знаешь ли ты,
невинный ты мальчик, что всђ это бред, немыслимый бред, ибо тут трагедия!
Узнай же, Алексей, что я могу быть низким человеком, со страстями низкими и
погибшими, но вором, карманным вором, воришкой по передним, Дмитрий
Карамазов не может быть никогда. Ну так узнай же теперь, что я воришка, я
вор по карманам и по передним! Как раз пред тем как я Грушеньку пошел бить,
призывает меня в то самое утро Катерина Ивановна, и в ужасном секрете,
чтобы покамест никто не знал (для чего не знаю, видно так ей было нужно),
просит меня съездить в губернский город и там по почте послать три тысячи
Агафье Ивановне, в Москву, потому в город, чтобы здесь и не знали. Вот с
этими-то тремя тысячами в кармане я и очутился тогда у Грушеньки, на них и
в Мокрое съездили. Потом я сделал вид, что слетал в город, но расписки
почтовой ей не представил, сказал, что послал, расписку принесу, и до сих
пор не несу, забыл-с. Теперь, как ты думаешь, вот ты сегодня пойдешь и ей
скажешь: "приказали вам кланяться", а она тебе: "А деньги?" Ты еще мог бы
сказать ей: "это низкий сладострастник, и с неудержимыми чувствами подлое
существо. Он тогда не послал ваши деньги, а растратил, потому что
удержаться не мог как низкое животное, но всђ-таки ты мог бы прибавить:
зато он не вор, вот ваши три тысячи, посылает обратно, пошлите сами Агафье
Ивановне, а сам велел кланяться. А теперь вдруг она: "а где деньги?"
-- Митя, ты несчастен, да! Но всђ же не столько, сколько ты думаешь, -- не
убивай себя отчаянием, не убивай!
-- А что ты думаешь, застрелюсь, как не достан
человеком, ведь это я понимаю же. Что ты смотришь? Я, видишь ли, сперва
всего пошел ее бить. Я узнал и знаю теперь достоверно, что Грушеньке этой
был этим штабс-капитаном, отцовским поверенным, вексель на меня передан,
чтобы взыскала, чтоб я унялся и кончил. Испугать хотели. Я Грушеньку и
двинулся бить. Видал я ее и прежде мельком. Она не поражает. Про старика
купца знал, который теперь вдобавок и болен, расслаблен лежит, но ей куш
всђ-таки оставит знатный. Знал тоже, что деньгу нажить любит, наживает, на
злые проценты дает, пройдоха, шельма, без жалости. Пошел я бить ее, да у
ней и остался. Грянула гроза, ударила чума, заразился и заражен доселе, и
знаю, что уж всђ кончено, что ничего другого и никогда не будет. Цикл
времен совершен. Вот мое дело. А тогда вдруг как нарочно у меня в кармане,
у нищего, очутились три тысячи. Мы отсюда с ней в Мокрое, это двадцать пять
отсюда верст, цыган туда добыл, цыганок, шампанского, всех мужиков там
шампанским перепоил, всех баб и девок, двинул тысячами. Через три дня гол,
но сокол. Ты думал достиг чего сокол-то? Даже издали не показала. Я говорю
тебе: изгиб. У Грушеньки, шельмы, есть такой один изгиб тела, он и на ножке
у ней отразился, даже в пальчике-мизинчике на левой ножке отозвался. Видел
и целовал, но и только -- клянусь! Говорит: "хочешь, выйду замуж, ведь ты
нищий. Скажи, что бить не будешь и позволишь всђ мне делать, что я захочу,
тогда может и выйду", -- смеется. И теперь смеется!
Дмитрий Федорович почти с какою-то яростью поднялся с места, он вдруг стал
как пьяный. Глаза его вдруг налились кровью.
-- И ты в самом деле хочешь на ней жениться?
-- Коль захочет, так тотчас же, а не захочет, и так останусь; у нее на
дворе буду дворником. Ты... ты, Алеша... -- остановился он вдруг пред ним
и, схватив его за плечи, стал вдруг с силою трясти его: -- да знаешь ли ты,
невинный ты мальчик, что всђ это бред, немыслимый бред, ибо тут трагедия!
Узнай же, Алексей, что я могу быть низким человеком, со страстями низкими и
погибшими, но вором, карманным вором, воришкой по передним, Дмитрий
Карамазов не может быть никогда. Ну так узнай же теперь, что я воришка, я
вор по карманам и по передним! Как раз пред тем как я Грушеньку пошел бить,
призывает меня в то самое утро Катерина Ивановна, и в ужасном секрете,
чтобы покамест никто не знал (для чего не знаю, видно так ей было нужно),
просит меня съездить в губернский город и там по почте послать три тысячи
Агафье Ивановне, в Москву, потому в город, чтобы здесь и не знали. Вот с
этими-то тремя тысячами в кармане я и очутился тогда у Грушеньки, на них и
в Мокрое съездили. Потом я сделал вид, что слетал в город, но расписки
почтовой ей не представил, сказал, что послал, расписку принесу, и до сих
пор не несу, забыл-с. Теперь, как ты думаешь, вот ты сегодня пойдешь и ей
скажешь: "приказали вам кланяться", а она тебе: "А деньги?" Ты еще мог бы
сказать ей: "это низкий сладострастник, и с неудержимыми чувствами подлое
существо. Он тогда не послал ваши деньги, а растратил, потому что
удержаться не мог как низкое животное, но всђ-таки ты мог бы прибавить:
зато он не вор, вот ваши три тысячи, посылает обратно, пошлите сами Агафье
Ивановне, а сам велел кланяться. А теперь вдруг она: "а где деньги?"
-- Митя, ты несчастен, да! Но всђ же не столько, сколько ты думаешь, -- не
убивай себя отчаянием, не убивай!
-- А что ты думаешь, застрелюсь, как не достан