сте привозит с
ярмарки гостинцу, а с гостинцами и процентики. Только в этот раз (я тогда
узнал всђ это совершенно случайно от подростка, слюнявого сынишки
Трифонова, сына его и наследника, развратнейшего мальчишки какого свет
производил), в этот раз, говорю, Трифонов, возвратясь с ярмарки, ничего не
возвратил. Подполковник бросился к нему: "Никогда я от вас ничего не
получал, да и получать не мог", -- вот ответ. Ну, так и сидит наш
подполковник дома, голову себе обвязал полотенцем, ему они все три льду к
темени прикладывают; вдруг вестовой с книгой и с приказом: "Сдать казенную
сумму, тотчас же, немедленно, через два часа". Он расписался, я эту подпись
в книге потом видел, -- встал, сказал, что одеваться в мундир идет,
прибежал в свою спальню, взял двуствольное охотничье свое ружье, зарядил,
вкатил солдатскую пулю, снял с правой ноги сапог, ружье упер в грудь, а
ногой стал курок искать. А Агафья уже подозревала, мои тогдашние слова
запомнила, подкралась и во время подсмотрела: ворвалась, бросилась на него
сзади, обняла, ружье выстрелило вверх в потолок; никого не ранило; вбежали
остальные, схватили его, отняли ружье, за руки держат... Всђ это я потом
узнал до черты. Сидел я тогда дома, были сумерки, и только что хотел
выходить, оделся, причесался, платок надушил, фуражку взял, как вдруг
отворяется дверь и -- предо мною, у меня на квартире, Катерина Ивановна.
Бывают же странности: никто-то не заметил тогда на улице, как она ко мне
прошла, так что в городе так это и кануло. Я же нанимал квартиру у двух
чиновниц, древнейших старух, они мне и прислуживали, бабы почтительные,
слушались меня во всем, и, по моему приказу, замолчали потом обе, как
чугунные тумбы. Конечно, я всђ тотчас понял. Она вошла и прямо глядит на
меня, темные глаза смотрят решительно, дерзко даже, но в губах и около губ,
вижу, есть нерешительность.
-- Мне сестра сказала, что вы дадите четыре тысячи пятьсот рублей, если я
приду за ними... к вам сама. Я пришла... дайте деньги!.. -- не выдержала,
задохлась, испугалась, голос пресекся, а концы губ и линии около губ
задрожали. -- Алешка, слушаешь или спишь?
-- Митя, я знаю, что ты всю правду скажешь, -- произнес в волнении Алеша.
-- Ее самую и скажу. Если всю правду, то вот как было, себя не пощажу.
Первая мысль была -- Карамазовская. Раз, брат, меня фаланга укусила, я две
недели от нее в жару пролежал; ну так вот и теперь вдруг за сердце, слышу,
укусила фаланга, злое-то насекомое, понимаешь? Обмерил я ее глазом. Видел
ты ее? Ведь красавица. Да не тем она красива тогда была. Красива была она
тем в ту минуту, что она благородная, а я подлец, что она в величии своего
великодушия и жертвы своей за отца, а я клоп. И вот от меня, клопа и
подлеца, она вся зависит, вся, вся кругом и с душой и с телом. Очерчена. Я
тебе прямо скажу: эта мысль, мысль фаланги, до такой степени захватила мне
сердце, что оно чуть не истекло от одного томления. Казалось бы и борьбы не
могло уже быть никакой: именно бы поступить как клопу, как злому тарантулу,
безо всякого сожаления... Пересекло у меня дух даже. Слушай: ведь я
разумеется завтра же приехал бы руки просить, чтобы всђ это благороднейшим
так-сказать образом завершить и чтобы никто, стало быть, этого не знал и не
мог бы знать. Потому что ведь я человек хоть и низких желаний, но честный.
И вот вдруг мне тогда в ту же секунду кто-то и шепни на ухо: "Да ведь
завтра-то этакая, как приедешь с предложением руки, и не выйдет к тебе, а
велит кучеру
ярмарки гостинцу, а с гостинцами и процентики. Только в этот раз (я тогда
узнал всђ это совершенно случайно от подростка, слюнявого сынишки
Трифонова, сына его и наследника, развратнейшего мальчишки какого свет
производил), в этот раз, говорю, Трифонов, возвратясь с ярмарки, ничего не
возвратил. Подполковник бросился к нему: "Никогда я от вас ничего не
получал, да и получать не мог", -- вот ответ. Ну, так и сидит наш
подполковник дома, голову себе обвязал полотенцем, ему они все три льду к
темени прикладывают; вдруг вестовой с книгой и с приказом: "Сдать казенную
сумму, тотчас же, немедленно, через два часа". Он расписался, я эту подпись
в книге потом видел, -- встал, сказал, что одеваться в мундир идет,
прибежал в свою спальню, взял двуствольное охотничье свое ружье, зарядил,
вкатил солдатскую пулю, снял с правой ноги сапог, ружье упер в грудь, а
ногой стал курок искать. А Агафья уже подозревала, мои тогдашние слова
запомнила, подкралась и во время подсмотрела: ворвалась, бросилась на него
сзади, обняла, ружье выстрелило вверх в потолок; никого не ранило; вбежали
остальные, схватили его, отняли ружье, за руки держат... Всђ это я потом
узнал до черты. Сидел я тогда дома, были сумерки, и только что хотел
выходить, оделся, причесался, платок надушил, фуражку взял, как вдруг
отворяется дверь и -- предо мною, у меня на квартире, Катерина Ивановна.
Бывают же странности: никто-то не заметил тогда на улице, как она ко мне
прошла, так что в городе так это и кануло. Я же нанимал квартиру у двух
чиновниц, древнейших старух, они мне и прислуживали, бабы почтительные,
слушались меня во всем, и, по моему приказу, замолчали потом обе, как
чугунные тумбы. Конечно, я всђ тотчас понял. Она вошла и прямо глядит на
меня, темные глаза смотрят решительно, дерзко даже, но в губах и около губ,
вижу, есть нерешительность.
-- Мне сестра сказала, что вы дадите четыре тысячи пятьсот рублей, если я
приду за ними... к вам сама. Я пришла... дайте деньги!.. -- не выдержала,
задохлась, испугалась, голос пресекся, а концы губ и линии около губ
задрожали. -- Алешка, слушаешь или спишь?
-- Митя, я знаю, что ты всю правду скажешь, -- произнес в волнении Алеша.
-- Ее самую и скажу. Если всю правду, то вот как было, себя не пощажу.
Первая мысль была -- Карамазовская. Раз, брат, меня фаланга укусила, я две
недели от нее в жару пролежал; ну так вот и теперь вдруг за сердце, слышу,
укусила фаланга, злое-то насекомое, понимаешь? Обмерил я ее глазом. Видел
ты ее? Ведь красавица. Да не тем она красива тогда была. Красива была она
тем в ту минуту, что она благородная, а я подлец, что она в величии своего
великодушия и жертвы своей за отца, а я клоп. И вот от меня, клопа и
подлеца, она вся зависит, вся, вся кругом и с душой и с телом. Очерчена. Я
тебе прямо скажу: эта мысль, мысль фаланги, до такой степени захватила мне
сердце, что оно чуть не истекло от одного томления. Казалось бы и борьбы не
могло уже быть никакой: именно бы поступить как клопу, как злому тарантулу,
безо всякого сожаления... Пересекло у меня дух даже. Слушай: ведь я
разумеется завтра же приехал бы руки просить, чтобы всђ это благороднейшим
так-сказать образом завершить и чтобы никто, стало быть, этого не знал и не
мог бы знать. Потому что ведь я человек хоть и низких желаний, но честный.
И вот вдруг мне тогда в ту же секунду кто-то и шепни на ухо: "Да ведь
завтра-то этакая, как приедешь с предложением руки, и не выйдет к тебе, а
велит кучеру