е моего рассказа, как Григорий ненавидел Аделаиду
Ивановну, первую супругу Федора Павловича и мать первого сына его, Дмитрия
Федоровича, и как, наоборот, защищал вторую его супругу, кликушу, Софью
Ивановну, против самого своего господина и против всех, кому бы пришло на
ум молвить о ней худое или легкомысленное слово. В нем симпатия к этой
несчастной обратилась во что-то священное, так что и двадцать лет спустя он
бы не перенес, от кого бы то ни шло, даже худого намека о ней и тотчас бы
возразил обидчику. По наружности своей Григорий был человек холодный и
важный, не болтливый, выпускающий слова веские, нелегкомысленные. Точно так
же невозможно было бы разъяснить в нем с первого взгляда: любил он свою
безответную, покорную жену или нет, а между тем он ее действительно любил и
та конечно, это понимала. Эта Марфа Игнатьевна была женщина не только не
глупая, но может быть и умнее своего супруга, по меньшей мере
рассудительнее его в делах житейских, а между тем она ему подчинялась
безропотно и безответно, с самого начала супружества, и бесспорно уважала
его за духовный верх. Замечательно, что оба они, всю жизнь свою,
чрезвычайно мало говорили друг с другом, разве о самых необходимых и
текущих вещах. Важный и величественный Григорий обдумывал все свои дела и
заботы всегда один, так что Марфа Игнатьевна раз навсегда давно уже поняла,
что в советах ее он совсем не нуждается. Она чувствовала, что муж ценит ее
молчание и признает за это в ней ум. Бить он ее никогда не бивал, разве
всего только один раз, да и то слегка. В первый год брака Аделаиды Ивановны
с Федором Павловичем, раз в деревне, деревенские девки и бабы, тогда еще
крепостные, собраны были на барский двор попеть и поплясать. Начали "во
лузях", и вдруг Марфа Игнатьевна, тогда еще женщина молодая, выскочила
вперед пред хором и прошлась "русскую" особенным манером, не
по-деревенскому как бабы, а как танцевала она, когда была дворовою девушкой
у богатых Миусовых на домашнем помещичьем их театре, где обучал актеров
танцовать выписанный из Москвы танцмейстер. Григорий видел, как прошлась
его жена, и дома у себя в избе, через час, поучил ее, потаскав маленько за
волосы. Но тем и кончились раз навсегда побои и не повторялись более ни
разу во всю жизнь, да и Марфа Игнатьевна закаялась с тех пор танцовать.
Детей им бог не дал, был один ребеночек, да и тот умер. Григорий же видимо
любил детей, даже не скрывал этого, то-есть не стыдился выказывать. Дмитрия
Федоровича он к себе принял на руки, когда сбежала Аделаида Ивановна,
трехлетним мальчиком и провозился с ним почти год, сам гребешком вычесывал,
сам даже обмывал его в корыте. Потом хлопотал он и с Иваном Федоровичем, и
с Алешей, за что и получил пощечину; но об этом обо всем я уже повествовал.
Собственный же ребеночек порадовал его лишь одною надеждой, когда Марфа
Игнатьевна еще была беременна. Когда же родился, то поразил его сердце
скорбью и ужасом. Дело в том, что родился этот мальчик шестипалым. Увидя
это, Григорий был до того убит, что не только молчал вплоть до самого дня
крещения, но и нарочно уходил молчать в сад. Была весна, и он все три дня
копал гряды в огороде в саду. На третий день приходилось крестить младенца;
Григорий к этому времени уже нечто сообразил. Войдя в избу, где собрался
причт и пришли гости и наконец сам Федор Павлович, явившийся лично в
качестве восприемника, он вдруг заявил, что ребенка "не надо бы крестить
вовсе", -- заявил не громко, в словах не распространялся,
Ивановну, первую супругу Федора Павловича и мать первого сына его, Дмитрия
Федоровича, и как, наоборот, защищал вторую его супругу, кликушу, Софью
Ивановну, против самого своего господина и против всех, кому бы пришло на
ум молвить о ней худое или легкомысленное слово. В нем симпатия к этой
несчастной обратилась во что-то священное, так что и двадцать лет спустя он
бы не перенес, от кого бы то ни шло, даже худого намека о ней и тотчас бы
возразил обидчику. По наружности своей Григорий был человек холодный и
важный, не болтливый, выпускающий слова веские, нелегкомысленные. Точно так
же невозможно было бы разъяснить в нем с первого взгляда: любил он свою
безответную, покорную жену или нет, а между тем он ее действительно любил и
та конечно, это понимала. Эта Марфа Игнатьевна была женщина не только не
глупая, но может быть и умнее своего супруга, по меньшей мере
рассудительнее его в делах житейских, а между тем она ему подчинялась
безропотно и безответно, с самого начала супружества, и бесспорно уважала
его за духовный верх. Замечательно, что оба они, всю жизнь свою,
чрезвычайно мало говорили друг с другом, разве о самых необходимых и
текущих вещах. Важный и величественный Григорий обдумывал все свои дела и
заботы всегда один, так что Марфа Игнатьевна раз навсегда давно уже поняла,
что в советах ее он совсем не нуждается. Она чувствовала, что муж ценит ее
молчание и признает за это в ней ум. Бить он ее никогда не бивал, разве
всего только один раз, да и то слегка. В первый год брака Аделаиды Ивановны
с Федором Павловичем, раз в деревне, деревенские девки и бабы, тогда еще
крепостные, собраны были на барский двор попеть и поплясать. Начали "во
лузях", и вдруг Марфа Игнатьевна, тогда еще женщина молодая, выскочила
вперед пред хором и прошлась "русскую" особенным манером, не
по-деревенскому как бабы, а как танцевала она, когда была дворовою девушкой
у богатых Миусовых на домашнем помещичьем их театре, где обучал актеров
танцовать выписанный из Москвы танцмейстер. Григорий видел, как прошлась
его жена, и дома у себя в избе, через час, поучил ее, потаскав маленько за
волосы. Но тем и кончились раз навсегда побои и не повторялись более ни
разу во всю жизнь, да и Марфа Игнатьевна закаялась с тех пор танцовать.
Детей им бог не дал, был один ребеночек, да и тот умер. Григорий же видимо
любил детей, даже не скрывал этого, то-есть не стыдился выказывать. Дмитрия
Федоровича он к себе принял на руки, когда сбежала Аделаида Ивановна,
трехлетним мальчиком и провозился с ним почти год, сам гребешком вычесывал,
сам даже обмывал его в корыте. Потом хлопотал он и с Иваном Федоровичем, и
с Алешей, за что и получил пощечину; но об этом обо всем я уже повествовал.
Собственный же ребеночек порадовал его лишь одною надеждой, когда Марфа
Игнатьевна еще была беременна. Когда же родился, то поразил его сердце
скорбью и ужасом. Дело в том, что родился этот мальчик шестипалым. Увидя
это, Григорий был до того убит, что не только молчал вплоть до самого дня
крещения, но и нарочно уходил молчать в сад. Была весна, и он все три дня
копал гряды в огороде в саду. На третий день приходилось крестить младенца;
Григорий к этому времени уже нечто сообразил. Войдя в избу, где собрался
причт и пришли гости и наконец сам Федор Павлович, явившийся лично в
качестве восприемника, он вдруг заявил, что ребенка "не надо бы крестить
вовсе", -- заявил не громко, в словах не распространялся,