ь ли что есть долг? -- обратился он к Марфе Игнатьевне.
-- Про долг я понимаю, Григорий Васильевич, но какой нам тут долг, чтобы
нам здесь оставаться, того ничего не пойму, -- ответила твердо Марфа
Игнатьевна.
-- И не понимай, а оно так будет. Впредь молчи. Так и вышло: они не ушли, а
Федор Павлович назначил им жалованье, небольшое, и жалованье выплачивал.
Григорий знал к тому же, что он на барина имеет влияние неоспоримое. Он
чувствовал это, и это было справедливо: хитрый и упрямый шут, Федор
Павлович, очень твердого характера "в некоторых вещах жизни", как он сам
выражался, бывал, к собственному удивлению своему, весьма даже слабоват
характером в некоторых других "вещах жизни". И он сам знал в каких, знал и
боялся многого. В некоторых вещах жизни надо было держать ухо востро, и при
этом тяжело было без верного человека, а Григорий был человек вернейший.
Даже так случалось, что Федор Павлович много раз в продолжение своей
карьеры мог быть бит, и больно бит, и всегда выручал Григорий, хотя каждый
раз прочитывал ему после того наставление. Но одни побои не испугали бы
Федора Павловича: бывали высшие случаи и даже очень тонкие и сложные, когда
Федор Павлович и сам бы не в состоянии пожалуй был определить ту
необычайную потребность в верном и близком человеке, которую он моментально
и непостижимо вдруг иногда начинал ощущать в себе. Это были почти
болезненные случаи: развратнейший и в сладострастии своем часто жестокий,
как злое насекомое, Федор Павлович вдруг ощущал в себе иной раз, пьяными
минутами, духовный страх и нравственное сотрясение, почти так-сказать даже
физически отзывавшееся в душе его. "Душа у меня точно в горле трепещется в
эти разы", говаривал он иногда. Вот в эти-то мгновения он и любил, чтобы
подле, по близости, пожалуй хоть и не в той комнате, а во флигеле, был
такой человек, преданный, твердый, совсем не такой как он, не развратный,
который хотя бы всђ это совершающееся беспутство и видел, и знал все тайны,
но всђ же из преданности допускал бы это всђ, не противился, главное -- не
укорял и ничем бы не грозил, ни в сем веке, ни в будущем; а в случае нужды
так бы и защитил его, -- от кого? От кого-то неизвестного, но страшного и
опасного. Дело было именно в том, чтобы был непременно другой человек,
старинный и дружественный, чтобы в больную минуту позвать его, только с
тем, чтобы всмотреться в его лицо, пожалуй переброситься словцом, совсем
даже посторонним каким-нибудь, и коли он ничего, не сердится, то как-то и
легче сердцу, а коли сердится, ну, тогда грустней. Случалось (но впрочем
чрезвычайно редко), что Федор Павлович шел даже ночью во флигель будить
Григория, чтобы тот на минутку пришел к нему. Тот приходил, и Федор
Павлович заговаривал о совершеннейших пустяках и скоро отпускал, иногда
даже с насмешечкой и шуточкой, а сам, плюнув, ложился спать и спал уже сном
праведника. Нечто в этом роде случилось с Федором Павловичем и по приезде
Алеши. Алеша "пронизал его сердце" тем, что "жил, всђ видел и ничего не
осудил". Мало того, принес с собою небывалую вещь: совершенное отсутствие
презрения к нему, старику, напротив всегдашнюю ласковость и совершенно
натуральную прямодушную привязанность к нему, столь мало ее заслужившему.
Всђ это было для старого потаскуна и бессемейника совершенным сюрпризом,
совсем для него, любившего доселе одну лишь "скверну", неожиданным. По
уходе Алеши он признался себе, что понял кое-что, чего доселе не хотел
понимать.
Я уже упоминал в начал
-- Про долг я понимаю, Григорий Васильевич, но какой нам тут долг, чтобы
нам здесь оставаться, того ничего не пойму, -- ответила твердо Марфа
Игнатьевна.
-- И не понимай, а оно так будет. Впредь молчи. Так и вышло: они не ушли, а
Федор Павлович назначил им жалованье, небольшое, и жалованье выплачивал.
Григорий знал к тому же, что он на барина имеет влияние неоспоримое. Он
чувствовал это, и это было справедливо: хитрый и упрямый шут, Федор
Павлович, очень твердого характера "в некоторых вещах жизни", как он сам
выражался, бывал, к собственному удивлению своему, весьма даже слабоват
характером в некоторых других "вещах жизни". И он сам знал в каких, знал и
боялся многого. В некоторых вещах жизни надо было держать ухо востро, и при
этом тяжело было без верного человека, а Григорий был человек вернейший.
Даже так случалось, что Федор Павлович много раз в продолжение своей
карьеры мог быть бит, и больно бит, и всегда выручал Григорий, хотя каждый
раз прочитывал ему после того наставление. Но одни побои не испугали бы
Федора Павловича: бывали высшие случаи и даже очень тонкие и сложные, когда
Федор Павлович и сам бы не в состоянии пожалуй был определить ту
необычайную потребность в верном и близком человеке, которую он моментально
и непостижимо вдруг иногда начинал ощущать в себе. Это были почти
болезненные случаи: развратнейший и в сладострастии своем часто жестокий,
как злое насекомое, Федор Павлович вдруг ощущал в себе иной раз, пьяными
минутами, духовный страх и нравственное сотрясение, почти так-сказать даже
физически отзывавшееся в душе его. "Душа у меня точно в горле трепещется в
эти разы", говаривал он иногда. Вот в эти-то мгновения он и любил, чтобы
подле, по близости, пожалуй хоть и не в той комнате, а во флигеле, был
такой человек, преданный, твердый, совсем не такой как он, не развратный,
который хотя бы всђ это совершающееся беспутство и видел, и знал все тайны,
но всђ же из преданности допускал бы это всђ, не противился, главное -- не
укорял и ничем бы не грозил, ни в сем веке, ни в будущем; а в случае нужды
так бы и защитил его, -- от кого? От кого-то неизвестного, но страшного и
опасного. Дело было именно в том, чтобы был непременно другой человек,
старинный и дружественный, чтобы в больную минуту позвать его, только с
тем, чтобы всмотреться в его лицо, пожалуй переброситься словцом, совсем
даже посторонним каким-нибудь, и коли он ничего, не сердится, то как-то и
легче сердцу, а коли сердится, ну, тогда грустней. Случалось (но впрочем
чрезвычайно редко), что Федор Павлович шел даже ночью во флигель будить
Григория, чтобы тот на минутку пришел к нему. Тот приходил, и Федор
Павлович заговаривал о совершеннейших пустяках и скоро отпускал, иногда
даже с насмешечкой и шуточкой, а сам, плюнув, ложился спать и спал уже сном
праведника. Нечто в этом роде случилось с Федором Павловичем и по приезде
Алеши. Алеша "пронизал его сердце" тем, что "жил, всђ видел и ничего не
осудил". Мало того, принес с собою небывалую вещь: совершенное отсутствие
презрения к нему, старику, напротив всегдашнюю ласковость и совершенно
натуральную прямодушную привязанность к нему, столь мало ее заслужившему.
Всђ это было для старого потаскуна и бессемейника совершенным сюрпризом,
совсем для него, любившего доселе одну лишь "скверну", неожиданным. По
уходе Алеши он признался себе, что понял кое-что, чего доселе не хотел
понимать.
Я уже упоминал в начал