и приподняли с
ее стулом и придвинули вплоть к гробу. Она сидела прижавшись к нему своею
головой и тоже должно быть тихо плакала. Лицо Снегирева имело вид
оживленный, но как бы растерянный, а вместе с тем и ожесточенный. В жестах
его, в вырывавшихся словах его было что-то полоумное. "Батюшка, милый
батюшка!" восклицал он поминутно, смотря на Илюшу. У него была привычка,
еще когда Илюша был в живых, говорить ему ласкаючи: "батюшка, милый
батюшка!"
-- Папочка, дай и мне цветочков, возьми из его ручки, вот этот беленький, и
дай! -- всхлипывая попросила помешанная "мамочка". Или уж ей так
понравилась маленькая беленькая роза, бывшая в руках Илюши, или то, что она
из его рук захотела взять цветок на память, но она вся так и заметалась,
протягивая за цветком руки.
-- Никому не дам, ничего не дам! -- жестокосердно воскликнул Снегирев. --
Его цветочки, а не твои. Всђ его, ничего твоего!
-- Папа, дайте маме цветок! -- подняла вдруг свое смоченное слезами лицо
Ниночка.
-- Ничего не дам, а ей пуще не дам! Она его не любила. Она у него тогда
пушечку отняла, а он ей по-да-рил, -- вдруг в голос прорыдал штабс-капитан
при воспоминании о том, как Илюша уступил тогда свою пушечку маме. Бедная
помешанная так и залилась вся тихим плачем, закрыв лицо руками. Мальчики,
видя наконец что отец не выпускает гроб от себя, а между тем пора нести,
вдруг обступили гроб тесною кучкой и стали его подымать.
-- Не хочу в ограде хоронить! -- возопил вдруг Снегирев, -- у камня
похороню, у нашего камушка! Так Илюша велел. Не дам нести!
Он и прежде, все три дня говорил, что похоронит у камня; но вступились
Алеша, Красоткин, квартирная хозяйка, сестра ее, все мальчики.
-- Вишь чт[OACUTE] выдумал, у камня поганого хоронить, точно бы
удавленника, -- строго проговорила старуха-хозяйка. -- Там в ограде земля
со крестом. Там по нем молиться будут. Из церкви пение слышно, а дьякон так
чисторечиво и словесно читает, что всђ до него кажный раз долетит, точно бы
над могилкой его читали...
Штабс-капитан замахал наконец руками: "Несите дескать куда хотите!" Дети
подняли гроб, но, пронося мимо матери, остановились пред ней на минутку и
опустили его, чтоб она могла с Илюшей проститься. Но увидав вдруг это
дорогое личико вблизи, на которое все три дня смотрела лишь с некоторого
расстояния, она вдруг вся затряслась и начала истерически дергать над
гробом своею седою головой взад и вперед.
-- Мама, окрести его, благослови его, поцелуй его, -- прокричала ей
Ниночка. Но та как автомат все дергалась своею головой и безмолвно, с
искривленным от жгучего горя лицом, вдруг стала бить себя кулаком в грудь.
Гроб понесли дальше. Ниночка в последний раз прильнула губами к устам
покойного брата, когда проносили мимо нее. Алеша, выходя из дому, обратился
было к квартирной хозяйке с просьбой присмотреть за оставшимися, но та и
договорить не дала:
-- Знамо дело, при них буду, христиане и мы тоже.
Старуха, говоря это, плакала. Нести до церкви было не далеко, шагов триста,
не более. День стал ясный, тихий; морозило, но не много. Благовестный звон
еще раздавался. Снегирев суетливо и растерянно бежал за гробом в своем
стареньком, коротеньком, почти летнем пальтишке, с непокрытою головой и с
старою, широкополою, мягкою шляпой в руках. Он был в какой-то неразрешимой
заботе, то вдруг протягивал руку, чтобы поддержать изголовье гроба и только
мешал несущим, то забегал с боку и искал, где бы хоть тут пристроиться.
Упал один цветок на снег,
ее стулом и придвинули вплоть к гробу. Она сидела прижавшись к нему своею
головой и тоже должно быть тихо плакала. Лицо Снегирева имело вид
оживленный, но как бы растерянный, а вместе с тем и ожесточенный. В жестах
его, в вырывавшихся словах его было что-то полоумное. "Батюшка, милый
батюшка!" восклицал он поминутно, смотря на Илюшу. У него была привычка,
еще когда Илюша был в живых, говорить ему ласкаючи: "батюшка, милый
батюшка!"
-- Папочка, дай и мне цветочков, возьми из его ручки, вот этот беленький, и
дай! -- всхлипывая попросила помешанная "мамочка". Или уж ей так
понравилась маленькая беленькая роза, бывшая в руках Илюши, или то, что она
из его рук захотела взять цветок на память, но она вся так и заметалась,
протягивая за цветком руки.
-- Никому не дам, ничего не дам! -- жестокосердно воскликнул Снегирев. --
Его цветочки, а не твои. Всђ его, ничего твоего!
-- Папа, дайте маме цветок! -- подняла вдруг свое смоченное слезами лицо
Ниночка.
-- Ничего не дам, а ей пуще не дам! Она его не любила. Она у него тогда
пушечку отняла, а он ей по-да-рил, -- вдруг в голос прорыдал штабс-капитан
при воспоминании о том, как Илюша уступил тогда свою пушечку маме. Бедная
помешанная так и залилась вся тихим плачем, закрыв лицо руками. Мальчики,
видя наконец что отец не выпускает гроб от себя, а между тем пора нести,
вдруг обступили гроб тесною кучкой и стали его подымать.
-- Не хочу в ограде хоронить! -- возопил вдруг Снегирев, -- у камня
похороню, у нашего камушка! Так Илюша велел. Не дам нести!
Он и прежде, все три дня говорил, что похоронит у камня; но вступились
Алеша, Красоткин, квартирная хозяйка, сестра ее, все мальчики.
-- Вишь чт[OACUTE] выдумал, у камня поганого хоронить, точно бы
удавленника, -- строго проговорила старуха-хозяйка. -- Там в ограде земля
со крестом. Там по нем молиться будут. Из церкви пение слышно, а дьякон так
чисторечиво и словесно читает, что всђ до него кажный раз долетит, точно бы
над могилкой его читали...
Штабс-капитан замахал наконец руками: "Несите дескать куда хотите!" Дети
подняли гроб, но, пронося мимо матери, остановились пред ней на минутку и
опустили его, чтоб она могла с Илюшей проститься. Но увидав вдруг это
дорогое личико вблизи, на которое все три дня смотрела лишь с некоторого
расстояния, она вдруг вся затряслась и начала истерически дергать над
гробом своею седою головой взад и вперед.
-- Мама, окрести его, благослови его, поцелуй его, -- прокричала ей
Ниночка. Но та как автомат все дергалась своею головой и безмолвно, с
искривленным от жгучего горя лицом, вдруг стала бить себя кулаком в грудь.
Гроб понесли дальше. Ниночка в последний раз прильнула губами к устам
покойного брата, когда проносили мимо нее. Алеша, выходя из дому, обратился
было к квартирной хозяйке с просьбой присмотреть за оставшимися, но та и
договорить не дала:
-- Знамо дело, при них буду, христиане и мы тоже.
Старуха, говоря это, плакала. Нести до церкви было не далеко, шагов триста,
не более. День стал ясный, тихий; морозило, но не много. Благовестный звон
еще раздавался. Снегирев суетливо и растерянно бежал за гробом в своем
стареньком, коротеньком, почти летнем пальтишке, с непокрытою головой и с
старою, широкополою, мягкою шляпой в руках. Он был в какой-то неразрешимой
заботе, то вдруг протягивал руку, чтобы поддержать изголовье гроба и только
мешал несущим, то забегал с боку и искал, где бы хоть тут пристроиться.
Упал один цветок на снег,