е прямо на почту; я тогда предчувствовала, что
ему очень нужны деньги... в ту минуту... Я дала ему эти три тысячи под
условием, чтоб он отослал их, если хочет, в течение месяца. Напрасно он так
потом себя мучил из-за этого долга..."
Я не передаю всех вопросов и в точности всех ее ответов, я только передаю
существенный смысл ее показаний.
-- Я твердо была уверена, что он всегда успеет переслать эти три тысячи,
только что получит от отца, -- продолжала она, отвечая на вопросы. -- Я
всегда была уверена в его бескорыстии и в его честности... высокой
честности... в денежных делах. Он твердо был уверен, что получит от отца
три тысячи рублей и несколько раз мне говорил про это. Я знала, что у него
с отцом распря, и всегда была и до сих пор тоже уверена, что он был обижен
отцом. Я не помню никаких угроз отцу с его стороны. При мне по крайней мере
он ничего не говорил никаких угроз. Если б он пришел тогда ко мне, я тотчас
успокоила бы его тревогу из-за должных мне им этих несчастных трех тысяч,
но он не приходил ко мне более... а я сама... я была поставлена в такое
положение... что не могла его звать к себе... Да я и никакого права не
имела быть к нему требовательною за этот долг, -- прибавила она вдруг, и
что-то решительное зазвенело в ее голосе, -- я сама однажды получила от
него денежное одолжение еще большее, чем в три тысячи, и приняла его,
несмотря на то, что и предвидеть еще тогда не могла, что хоть когда-нибудь
в состоянии буду заплатить ему долг мой...
В тоне голоса ее как бы почувствовался какой-то вызов. Именно в эту минуту
вопросы перешли к Фетюковичу.
-- Это было еще не здесь, а в начале вашего знакомства? -- осторожно
подходя, подхватил Фетюкович, в миг запредчувствовав нечто благоприятное.
(Замечу в скобках, что он, несмотря на то, что был вызван из Петербурга
отчасти и самою Катериной Ивановной, -- всђ-таки не знал ничего об эпизоде
о пяти тысячах, данных ей Митей еще в том городе и о "земном поклоне". Она
этого не сказала ему и скрыла! И это было удивительно. Можно с уверенностию
предположить, что она сама, до самой последней минуты, не знала: расскажет
она этот эпизод на суде или нет, и ждала какого-то вдохновения.)
Нет, никогда я не могу забыть этих минут! Она начала рассказывать, она всђ
рассказала, весь этот эпизод, поведанный Митей Алеше, и "земной поклон", и
причины, и про отца своего, и появление свое у Мити, и ни словом, ни единым
намеком не упомянула о том, что Митя, чрез сестру ее, сам предложил
"прислать к нему Катерину Ивановну за деньгами". Это она великодушно утаила
и не устыдилась выставить наружу, что это она, она сама, прибежала тогда к
молодому офицеру, своим собственным порывом, надеясь на что-то... чтобы
выпросить у него денег. Это было нечто потрясающее. Я холодел и дрожал
слушая, зала замерла, ловя каждое слово. Тут было что-то беспримерное, так
что даже и от такой самовластной и презрительно-гордой девушки, как она,
почти невозможно было ожидать такого высоко-откровенного показания, такой
жертвы, такого самозаклания. И для чего, для кого? Чтобы спасти своего
изменника и обидчика, чтобы послужить хоть чем-нибудь, хоть малым, к
спасению его, произведя в его пользу хорошее впечатление! И в самом деле:
образ офицера, отдающего свои последние пять тысяч рублей, -- всђ, что у
него оставалось в жизни, -- и почтительно преклонившегося пред невинною
девушкой, выставился весьма симпатично и привлекательно, но... у меня
больно сжалось сердце! Я почувствовал,
ему очень нужны деньги... в ту минуту... Я дала ему эти три тысячи под
условием, чтоб он отослал их, если хочет, в течение месяца. Напрасно он так
потом себя мучил из-за этого долга..."
Я не передаю всех вопросов и в точности всех ее ответов, я только передаю
существенный смысл ее показаний.
-- Я твердо была уверена, что он всегда успеет переслать эти три тысячи,
только что получит от отца, -- продолжала она, отвечая на вопросы. -- Я
всегда была уверена в его бескорыстии и в его честности... высокой
честности... в денежных делах. Он твердо был уверен, что получит от отца
три тысячи рублей и несколько раз мне говорил про это. Я знала, что у него
с отцом распря, и всегда была и до сих пор тоже уверена, что он был обижен
отцом. Я не помню никаких угроз отцу с его стороны. При мне по крайней мере
он ничего не говорил никаких угроз. Если б он пришел тогда ко мне, я тотчас
успокоила бы его тревогу из-за должных мне им этих несчастных трех тысяч,
но он не приходил ко мне более... а я сама... я была поставлена в такое
положение... что не могла его звать к себе... Да я и никакого права не
имела быть к нему требовательною за этот долг, -- прибавила она вдруг, и
что-то решительное зазвенело в ее голосе, -- я сама однажды получила от
него денежное одолжение еще большее, чем в три тысячи, и приняла его,
несмотря на то, что и предвидеть еще тогда не могла, что хоть когда-нибудь
в состоянии буду заплатить ему долг мой...
В тоне голоса ее как бы почувствовался какой-то вызов. Именно в эту минуту
вопросы перешли к Фетюковичу.
-- Это было еще не здесь, а в начале вашего знакомства? -- осторожно
подходя, подхватил Фетюкович, в миг запредчувствовав нечто благоприятное.
(Замечу в скобках, что он, несмотря на то, что был вызван из Петербурга
отчасти и самою Катериной Ивановной, -- всђ-таки не знал ничего об эпизоде
о пяти тысячах, данных ей Митей еще в том городе и о "земном поклоне". Она
этого не сказала ему и скрыла! И это было удивительно. Можно с уверенностию
предположить, что она сама, до самой последней минуты, не знала: расскажет
она этот эпизод на суде или нет, и ждала какого-то вдохновения.)
Нет, никогда я не могу забыть этих минут! Она начала рассказывать, она всђ
рассказала, весь этот эпизод, поведанный Митей Алеше, и "земной поклон", и
причины, и про отца своего, и появление свое у Мити, и ни словом, ни единым
намеком не упомянула о том, что Митя, чрез сестру ее, сам предложил
"прислать к нему Катерину Ивановну за деньгами". Это она великодушно утаила
и не устыдилась выставить наружу, что это она, она сама, прибежала тогда к
молодому офицеру, своим собственным порывом, надеясь на что-то... чтобы
выпросить у него денег. Это было нечто потрясающее. Я холодел и дрожал
слушая, зала замерла, ловя каждое слово. Тут было что-то беспримерное, так
что даже и от такой самовластной и презрительно-гордой девушки, как она,
почти невозможно было ожидать такого высоко-откровенного показания, такой
жертвы, такого самозаклания. И для чего, для кого? Чтобы спасти своего
изменника и обидчика, чтобы послужить хоть чем-нибудь, хоть малым, к
спасению его, произведя в его пользу хорошее впечатление! И в самом деле:
образ офицера, отдающего свои последние пять тысяч рублей, -- всђ, что у
него оставалось в жизни, -- и почтительно преклонившегося пред невинною
девушкой, выставился весьма симпатично и привлекательно, но... у меня
больно сжалось сердце! Я почувствовал,