ное дело, все дамы были окончательно убеждены почти до самой последней
минуты: "виновен, но оправдают из гуманности, из новых идей, из новых
чувств, которые теперь пошли", и проч., и проч. Для того-то они и сбежались
сюда с таким нетерпением. Мужчины же наиболее интересовались борьбой
прокурора и славного Фетюковича. Все удивлялись и спрашивали себя: что
может сделать из такого потерянного дела, из такого выеденного яйца даже и
такой талант как Фетюкович? а потому с напряженным вниманием следили шаг за
шагом за его подвигами. Но Фетюкович до самого конца, до самой речи своей
остался для всех загадкой. Опытные люди предчувствовали, что у него есть
система, что у него уже нечто составилось, что впереди у него есть цель. но
какая она -- угадать было почти невозможно. Его уверенность и
самонадеянность бросались однако же в глаза. Кроме того, все с
удовольствием сейчас же заметили, что он, в такое краткое пребывание у нас,
всего в какие-нибудь три дня может быть, сумел удивительно ознакомиться с
делом и "до тонкости изучил его". С наслаждением рассказывали например,
потом, как он всех прокурорских свидетелей сумел во-время "подвести" и по
возможности сбить, а главное, подмарать их нравственную репутацию, а стало
быть само собой подмарать и их показания. Полагали впрочем, что он делает
это много-много что для игры, так-сказать для некоторого юридического
блеска, чтоб уж ничего не было забыто из принятых адвокатских приемов: ибо
все были убеждены, что какой-нибудь большой и окончательной пользы он всеми
этими "подмарываниями" не мог достичь, и вероятно это сам лучше всех
понимает, имея какую-то свою идею в запасе, какое-то еще пока припрятанное
оружие защиты, которое вдруг и обнаружит, когда придет срок. Но пока
всђ-таки, сознавая свою силу, он как бы играл и резвился. Так например,
когда опрашивали Григория Васильева, бывшего камердинера Федора Павловича,
дававшего самое капитальное показание об "отворенной в сад двери", защитник
так и вцепился в него, когда ему, в свою очередь, пришлось предлагать
вопросы. Надо заметить, что Григорий Васильев предстал в залу не смутившись
ни мало ни величием суда, ни присутствием огромной слушавшей его публики, с
видом спокойным и чуть не величавым. Он давал свои показания с такою
уверенностью, как если бы беседовал наедине со своею Марфой Игнатьевной,
только разве почтительнее. Сбить его было невозможно. Его сначала долго
расспрашивал прокурор о всех подробностях семейства Карамазовых. Семейная
картина ярко выставилась наружу. Слышалось, виделось, что свидетель был
простодушен и беспристрастен. При всей глубочайшей почтительности к памяти
своего бывшего барина, он всђ-таки, например, заявил, что тот был к Мите
несправедлив и "не так воспитал детей. Его, малого мальчика без меня вши бы
заели", прибавил он, повествуя о детских годах Мити. "Тоже не годилось отцу
сына в имении его материнском, родовом, обижать". На вопрос же прокурора о
том, какие у него основания утверждать, что Федор Павлович обидел в расчете
сына, Григорий Васильевич, к удивлению всех, основательных данных совсем
никаких не представил, но всђ-таки стоял на том, что расчет с сыном был
"неправильный", и что это точно ему "несколько тысяч следовало доплатить".
Замечу кстати, что этот вопрос -- действительно ли Федор Павлович не
доплатил чего Мите, прокурор с особенною настойчивостью предлагал потом и
всем тем свидетелям, которым мог его предложить, не исключая ни Алеши, ни
Ивана Федоровича, но ни о
минуты: "виновен, но оправдают из гуманности, из новых идей, из новых
чувств, которые теперь пошли", и проч., и проч. Для того-то они и сбежались
сюда с таким нетерпением. Мужчины же наиболее интересовались борьбой
прокурора и славного Фетюковича. Все удивлялись и спрашивали себя: что
может сделать из такого потерянного дела, из такого выеденного яйца даже и
такой талант как Фетюкович? а потому с напряженным вниманием следили шаг за
шагом за его подвигами. Но Фетюкович до самого конца, до самой речи своей
остался для всех загадкой. Опытные люди предчувствовали, что у него есть
система, что у него уже нечто составилось, что впереди у него есть цель. но
какая она -- угадать было почти невозможно. Его уверенность и
самонадеянность бросались однако же в глаза. Кроме того, все с
удовольствием сейчас же заметили, что он, в такое краткое пребывание у нас,
всего в какие-нибудь три дня может быть, сумел удивительно ознакомиться с
делом и "до тонкости изучил его". С наслаждением рассказывали например,
потом, как он всех прокурорских свидетелей сумел во-время "подвести" и по
возможности сбить, а главное, подмарать их нравственную репутацию, а стало
быть само собой подмарать и их показания. Полагали впрочем, что он делает
это много-много что для игры, так-сказать для некоторого юридического
блеска, чтоб уж ничего не было забыто из принятых адвокатских приемов: ибо
все были убеждены, что какой-нибудь большой и окончательной пользы он всеми
этими "подмарываниями" не мог достичь, и вероятно это сам лучше всех
понимает, имея какую-то свою идею в запасе, какое-то еще пока припрятанное
оружие защиты, которое вдруг и обнаружит, когда придет срок. Но пока
всђ-таки, сознавая свою силу, он как бы играл и резвился. Так например,
когда опрашивали Григория Васильева, бывшего камердинера Федора Павловича,
дававшего самое капитальное показание об "отворенной в сад двери", защитник
так и вцепился в него, когда ему, в свою очередь, пришлось предлагать
вопросы. Надо заметить, что Григорий Васильев предстал в залу не смутившись
ни мало ни величием суда, ни присутствием огромной слушавшей его публики, с
видом спокойным и чуть не величавым. Он давал свои показания с такою
уверенностью, как если бы беседовал наедине со своею Марфой Игнатьевной,
только разве почтительнее. Сбить его было невозможно. Его сначала долго
расспрашивал прокурор о всех подробностях семейства Карамазовых. Семейная
картина ярко выставилась наружу. Слышалось, виделось, что свидетель был
простодушен и беспристрастен. При всей глубочайшей почтительности к памяти
своего бывшего барина, он всђ-таки, например, заявил, что тот был к Мите
несправедлив и "не так воспитал детей. Его, малого мальчика без меня вши бы
заели", прибавил он, повествуя о детских годах Мити. "Тоже не годилось отцу
сына в имении его материнском, родовом, обижать". На вопрос же прокурора о
том, какие у него основания утверждать, что Федор Павлович обидел в расчете
сына, Григорий Васильевич, к удивлению всех, основательных данных совсем
никаких не представил, но всђ-таки стоял на том, что расчет с сыном был
"неправильный", и что это точно ему "несколько тысяч следовало доплатить".
Замечу кстати, что этот вопрос -- действительно ли Федор Павлович не
доплатил чего Мите, прокурор с особенною настойчивостью предлагал потом и
всем тем свидетелям, которым мог его предложить, не исключая ни Алеши, ни
Ивана Федоровича, но ни о