ый вид, но были как-то странно молчаливы и неподвижны; один из них
брил бороду и был одет по-немецки; другой, с седенькою бородкой, имел на
шее, на красной ленте, какую-то медаль. Про мещан и крестьян и говорить
нечего. Наши скотопригоньевские мещане почти те же крестьяне, даже пашут.
Двое из них были тоже в немецком платье и оттого-то может быть грязнее и
непригляднее на вид, чем остальные четверо. Так что действительно могла
зайти мысль, как зашла и мне, например, только что я их рассмотрел: "что
могут такие постичь в таком деле?" Тем не менее лица их производили
какое-то странно-внушительное и почти грозящее впечатление, были строги и
нахмурены.
Наконец председатель объявил к слушанию дело об убийстве отставного
титулярного советника Федора Павловича Карамазова, -- не помню вполне, как
он тогда выразился. Судебному приставу велено было ввести подсудимого, и
вот появился Митя. Всђ затихло в зале, муху можно было услышать. Не знаю
как на других, но вид Мити произвел на меня самое неприятное впечатление.
Главное, он явился ужасным франтом, в новом с иголочки сюртуке. Я узнал
потом, что он нарочно заказал к этому дню себе сюртук в Москве, прежнему
портному, у которого сохранилась его мерка. Был он в новешеньких черных
лайковых перчатках и в щегольском белье. Он прошел своими длинными
аршинными шагами, прямо до неподвижности смотря пред собою, и сел на свое
место с самым бестрепетным видом. Тут же, сейчас же явился и защитник,
знаменитый Фетюкович, и как бы какой-то подавленный гул пронесся в зале.
Это был длинный, сухой человек, с длинными, тонкими ногами, с чрезвычайно
длинными, бледными тонкими пальцами, с обритым лицом, со скромно
причесанными, довольно короткими волосами, с тонкими изредка кривившимися,
не то насмешкой, не то улыбкой губами. На вид ему было лет сорок. Лицо его
было бы и приятным, если бы не глаза его, сами по себе небольшие и
невыразительные, но до редкости близко один от другого поставленные, так
что их разделяла всего только одна тонкая косточка его продолговатого
тонкого носа. Словом, физиономия эта имела в себе что-то резко птичье, что
поражало. Он был во фраке и в белом галстуке. Помню первый опрос Мити
председателем, то есть об имени, звании и пр. Митя ответил резко, но как-то
неожиданно громко, так что председатель встряхнул даже головой и почти с
удивлением посмотрел на него. Затем был прочитан список лиц, вызванных к
судебному следствию, то есть свидетелей и экспертов. Список был длинный;
четверо из свидетелей не явились: Миусов, бывший в настоящее время уже в
Париже, но показание которого имелось еще в предварительном следствии, г-жа
Хохлакова и помещик Максимов по болезни и Смердяков за внезапною смертью,
при чем было представлено свидетельство от полиции. Известие о Смердякове
вызвало сильное шевеление и шепот в зале. Конечно, в публике многие еще
вовсе не знали об этом внезапном эпизоде самоубийства. Но что особенно
поразило, это -- внезапная выходка Мити: только что донесли о Смердякове,
как вдруг он со своего места воскликнул на всю залу.
-- Собаке собачья смерть!
Помню, как бросился к нему его защитник и как председатель обратился к нему
с угрозой принять строгие меры, если еще раз повторится подобная этой
выходка. Митя отрывисто и кивая головой, но как будто совсем не
раскаиваясь, несколько раз повторил вполголоса защитнику:
-- Не буду, не буду! Сорвалось! Больше не буду! И уж конечно этот
коротенький эпизод послужил не в его пользу во мнении п
брил бороду и был одет по-немецки; другой, с седенькою бородкой, имел на
шее, на красной ленте, какую-то медаль. Про мещан и крестьян и говорить
нечего. Наши скотопригоньевские мещане почти те же крестьяне, даже пашут.
Двое из них были тоже в немецком платье и оттого-то может быть грязнее и
непригляднее на вид, чем остальные четверо. Так что действительно могла
зайти мысль, как зашла и мне, например, только что я их рассмотрел: "что
могут такие постичь в таком деле?" Тем не менее лица их производили
какое-то странно-внушительное и почти грозящее впечатление, были строги и
нахмурены.
Наконец председатель объявил к слушанию дело об убийстве отставного
титулярного советника Федора Павловича Карамазова, -- не помню вполне, как
он тогда выразился. Судебному приставу велено было ввести подсудимого, и
вот появился Митя. Всђ затихло в зале, муху можно было услышать. Не знаю
как на других, но вид Мити произвел на меня самое неприятное впечатление.
Главное, он явился ужасным франтом, в новом с иголочки сюртуке. Я узнал
потом, что он нарочно заказал к этому дню себе сюртук в Москве, прежнему
портному, у которого сохранилась его мерка. Был он в новешеньких черных
лайковых перчатках и в щегольском белье. Он прошел своими длинными
аршинными шагами, прямо до неподвижности смотря пред собою, и сел на свое
место с самым бестрепетным видом. Тут же, сейчас же явился и защитник,
знаменитый Фетюкович, и как бы какой-то подавленный гул пронесся в зале.
Это был длинный, сухой человек, с длинными, тонкими ногами, с чрезвычайно
длинными, бледными тонкими пальцами, с обритым лицом, со скромно
причесанными, довольно короткими волосами, с тонкими изредка кривившимися,
не то насмешкой, не то улыбкой губами. На вид ему было лет сорок. Лицо его
было бы и приятным, если бы не глаза его, сами по себе небольшие и
невыразительные, но до редкости близко один от другого поставленные, так
что их разделяла всего только одна тонкая косточка его продолговатого
тонкого носа. Словом, физиономия эта имела в себе что-то резко птичье, что
поражало. Он был во фраке и в белом галстуке. Помню первый опрос Мити
председателем, то есть об имени, звании и пр. Митя ответил резко, но как-то
неожиданно громко, так что председатель встряхнул даже головой и почти с
удивлением посмотрел на него. Затем был прочитан список лиц, вызванных к
судебному следствию, то есть свидетелей и экспертов. Список был длинный;
четверо из свидетелей не явились: Миусов, бывший в настоящее время уже в
Париже, но показание которого имелось еще в предварительном следствии, г-жа
Хохлакова и помещик Максимов по болезни и Смердяков за внезапною смертью,
при чем было представлено свидетельство от полиции. Известие о Смердякове
вызвало сильное шевеление и шепот в зале. Конечно, в публике многие еще
вовсе не знали об этом внезапном эпизоде самоубийства. Но что особенно
поразило, это -- внезапная выходка Мити: только что донесли о Смердякове,
как вдруг он со своего места воскликнул на всю залу.
-- Собаке собачья смерть!
Помню, как бросился к нему его защитник и как председатель обратился к нему
с угрозой принять строгие меры, если еще раз повторится подобная этой
выходка. Митя отрывисто и кивая головой, но как будто совсем не
раскаиваясь, несколько раз повторил вполголоса защитнику:
-- Не буду, не буду! Сорвалось! Больше не буду! И уж конечно этот
коротенький эпизод послужил не в его пользу во мнении п