ледовать вовсе, потому что я тогда всђ и рассказал бы на
суде-с, то-есть не то, что я украл аль убил, -- этого бы я не сказал-с, --
а то, что вы меня сами подбивали к тому, чтоб украсть и убить, а я только
не согласился. Потому-то мне и надо было тогда ваше согласие, чтобы вы меня
ничем не могли припереть-с, потому что где же у вас к тому доказательство,
я же вас всегда мог припереть-с, обнаружив, какую вы жажду имели к смерти
родителя, и вот вам слово -- в публике все бы тому поверили и вам было бы
стыдно на всю вашу жизнь.
-- Так имел, так имел я эту жажду, имел? -- проскрежетал опять Иван.
-- Несомненно имели-с и согласием своим мне это дело молча тогда
разрешили-с, -- твердо поглядел Смердяков на Ивана. Он был очень слаб и
говорил тихо и устало, но что-то внутреннее и затаенное поджигало его, у
него очевидно было какое-то намерение. Иван это предчувствовал.
-- Продолжай дальше, -- сказал он ему, -- продолжай про ту ночь.
-- Дальше что же-с! Вот я лежу и слышу, как будто вскрикнул барин. А
Григорий Васильич пред тем вдруг поднялись и вышли, и вдруг завопили, а
потом всђ тихо, мрак. Лежу это я, жду, сердце бьется, вытерпеть не могу.
Встал наконец и пошел-с, -- вижу налево окно в сад у них отперто, я и еще
шагнул на лево-то-с, чтобы прислушаться, живы ли они там сидят или нет, и
слышу, что барин мечется и охает, стало быть жив-с. Эх, думаю! Подошел к
окну, крикнул барину: "Это я, дескать". А он мне: "Был, был, убежал!"
То-есть Дмитрий Федорович значит были-с. -- "Григория убил!" -- "Где?"
шепчу ему. -- "Там в углу", указывает, сам тоже шепчет. -- "Подождите",
говорю. Пошел я в угол искать и у стены на Григория Васильевича лежащего и
наткнулся, весь в крови лежит, в бесчувствии. Стало быть верно, что был
Дмитрий Федорович, вскочило мне тотчас в голову и тотчас тут же порешил всђ
это покончить внезапно-с, так как Григорий Васильевич, если и живы еще, то
лежа в бесчувствии пока ничего не увидят. Один только риск и был-с, что
вдруг проснется Марфа Игнатьевна. Почувствовал я это в ту минуту, только уж
жажда эта меня всего захватила, ажно дух занялся. Пришел опять под окно к
барину и говорю: "Она здесь, пришла, Аграфена Александровна пришла,
просится". Так ведь и вздрогнул весь как младенец: "Где здесь? где?" так и
охает, а сам еще не верит. -- "Там, говорю, стоит, отоприте!" Глядит на
меня в окно-то, и верит и не верит, а отпереть боится, это уж меня-то
боится, думаю. И смешно же: вдруг я эти самые знаки вздумал им тогда по
раме простучать, что Грушенька дескать пришла, при них же в глазах:
словам-то как бы не верил, а как знаки я простучал, так тотчас же и
побежали дверь отворить. Отворили. Я вошел было, а он стоит, телом-то меня
и не пускает всего: -- "Где она, где она?" -- смотрит на меня и трепещет.
Ну, думаю: уж коль меня так боится -- плохо! и тут у меня даже ноги
ослабели от страху у самого, что не пустит он меня в комнаты-то, или
крикнет, али Марфа Игнатьевна прибежит, али что ни есть выйдет, я уж не
помню тогда, сам должно быть бледен пред ними стоял. Шепчу ему: -- "Да там,
там она под окном, как же вы, говорю, не видели?" -- "А ты ее приведи, а ты
ее приведи!" -- "Да боится, говорю, крику испугалась, в куст спряталась,
подите крикните, говорю, сами из кабинета". Побежал он, подошел к окну,
свечку на окно поставил: -- "Грушенька, кричит, Грушенька, здесь ты?"
Сам-то это кричит, а в окно-то нагнуться не хочет, от меня отойти не хочет,
от самого этого страху, потому забоялся мен
суде-с, то-есть не то, что я украл аль убил, -- этого бы я не сказал-с, --
а то, что вы меня сами подбивали к тому, чтоб украсть и убить, а я только
не согласился. Потому-то мне и надо было тогда ваше согласие, чтобы вы меня
ничем не могли припереть-с, потому что где же у вас к тому доказательство,
я же вас всегда мог припереть-с, обнаружив, какую вы жажду имели к смерти
родителя, и вот вам слово -- в публике все бы тому поверили и вам было бы
стыдно на всю вашу жизнь.
-- Так имел, так имел я эту жажду, имел? -- проскрежетал опять Иван.
-- Несомненно имели-с и согласием своим мне это дело молча тогда
разрешили-с, -- твердо поглядел Смердяков на Ивана. Он был очень слаб и
говорил тихо и устало, но что-то внутреннее и затаенное поджигало его, у
него очевидно было какое-то намерение. Иван это предчувствовал.
-- Продолжай дальше, -- сказал он ему, -- продолжай про ту ночь.
-- Дальше что же-с! Вот я лежу и слышу, как будто вскрикнул барин. А
Григорий Васильич пред тем вдруг поднялись и вышли, и вдруг завопили, а
потом всђ тихо, мрак. Лежу это я, жду, сердце бьется, вытерпеть не могу.
Встал наконец и пошел-с, -- вижу налево окно в сад у них отперто, я и еще
шагнул на лево-то-с, чтобы прислушаться, живы ли они там сидят или нет, и
слышу, что барин мечется и охает, стало быть жив-с. Эх, думаю! Подошел к
окну, крикнул барину: "Это я, дескать". А он мне: "Был, был, убежал!"
То-есть Дмитрий Федорович значит были-с. -- "Григория убил!" -- "Где?"
шепчу ему. -- "Там в углу", указывает, сам тоже шепчет. -- "Подождите",
говорю. Пошел я в угол искать и у стены на Григория Васильевича лежащего и
наткнулся, весь в крови лежит, в бесчувствии. Стало быть верно, что был
Дмитрий Федорович, вскочило мне тотчас в голову и тотчас тут же порешил всђ
это покончить внезапно-с, так как Григорий Васильевич, если и живы еще, то
лежа в бесчувствии пока ничего не увидят. Один только риск и был-с, что
вдруг проснется Марфа Игнатьевна. Почувствовал я это в ту минуту, только уж
жажда эта меня всего захватила, ажно дух занялся. Пришел опять под окно к
барину и говорю: "Она здесь, пришла, Аграфена Александровна пришла,
просится". Так ведь и вздрогнул весь как младенец: "Где здесь? где?" так и
охает, а сам еще не верит. -- "Там, говорю, стоит, отоприте!" Глядит на
меня в окно-то, и верит и не верит, а отпереть боится, это уж меня-то
боится, думаю. И смешно же: вдруг я эти самые знаки вздумал им тогда по
раме простучать, что Грушенька дескать пришла, при них же в глазах:
словам-то как бы не верил, а как знаки я простучал, так тотчас же и
побежали дверь отворить. Отворили. Я вошел было, а он стоит, телом-то меня
и не пускает всего: -- "Где она, где она?" -- смотрит на меня и трепещет.
Ну, думаю: уж коль меня так боится -- плохо! и тут у меня даже ноги
ослабели от страху у самого, что не пустит он меня в комнаты-то, или
крикнет, али Марфа Игнатьевна прибежит, али что ни есть выйдет, я уж не
помню тогда, сам должно быть бледен пред ними стоял. Шепчу ему: -- "Да там,
там она под окном, как же вы, говорю, не видели?" -- "А ты ее приведи, а ты
ее приведи!" -- "Да боится, говорю, крику испугалась, в куст спряталась,
подите крикните, говорю, сами из кабинета". Побежал он, подошел к окну,
свечку на окно поставил: -- "Грушенька, кричит, Грушенька, здесь ты?"
Сам-то это кричит, а в окно-то нагнуться не хочет, от меня отойти не хочет,
от самого этого страху, потому забоялся мен