себе,
-- уж я вижу. "Зачем же, спрашиваю, в таком случае вы меня защищать
приехали?" Наплевать на них. Тоже доктора выписали, сумасшедшим хотят меня
показать. Не позволю! Катерина Ивановна "свой долг" до конца исполнить
хочет. С натуги! (Митя горько усмехнулся.) Кошка! Жестокое сердце! А ведь
она знает, что я про нее сказал тогда в Мокром, что она: "великого гнева"
женщина! Передали. Да, показания умножились как песок морской! Григорий
стоит на своем. Григорий честен, но дурак. Много людей честных благодаря
тому, что дураки. Это -- мысль Ракитина. Григорий мне враг. Иного выгоднее
иметь в числе врагов, чем друзей. Говорю это про Катерину Ивановну. Боюсь,
ох, боюсь, что она на суде расскажет про земной поклон после четырех-то
тысяч пятисот! До конца отплатит, последний кадрант. Не хочу ее жертвы!
Устыдят они меня на суде! Как-то вытерплю. Сходи к ней, Алеша, попроси ее,
чтобы не говорила этого на суде. Аль нельзя? Да чорт, всђ равно, вытерплю!
А ее не жаль. Сама желает. Поделом вору мука. Я, Алексей, свою речь скажу.
(Он опять горько усмехнулся.) Только... только Груша-то, Груша-то, господи!
Она-то за что такую муку на себя теперь примет? -- воскликнул он вдруг со
слезами. -- Убивает меня Груша, мысль о ней убивает меня, убивает! Она
давеча была у меня...
-- Она мне рассказывала. Она очень была сегодня тобою огорчена.
-- Знаю. Чорт меня дери за характер. Приревновал! Отпуская раскаялся,
целовал ее. Прощенья не попросил.
-- Почему не попросил? -- воскликнул Алеша.
Митя вдруг почти весело рассмеялся.
-- Боже тебя сохрани, милого мальчика, когда-нибудь у любимой женщины за
вину свою прощения просить! У любимой особенно, особенно, как бы ни был ты
пред ней виноват! Потому женщина -- это, брат, чорт знает что такое, уж в
них-то я по крайней мере знаю толк! Ну попробуй пред ней сознаться в вине,
"виноват дескать, прости, извини": тут-то и пойдет град попреков! Ни за что
не простит прямо и просто, а унизит тебя до тряпки, вычитает, чего даже не
было, всђ возьмет, ничего не забудет, своего прибавит, и тогда уж только
простит. И это еще лучшая, лучшая из них! Последние поскребки выскребет и
всђ тебе на голову сложит -- такая, я тебе скажу, живодерность в них сидит,
во всех до единой, в этих ангелах-то, без которых жить-то нам невозможно!
Видишь, голубчик, я откровенно и просто скажу: всякий порядочный человек
должен быть под башмаком хоть у какой-нибудь женщины. Таково мое убеждение;
не убеждение, а чувство. Мужчина должен быть великодушен, и мужчину это не
замарает. Героя даже не замарает, Цезаря не замарает! Ну, а прощения
всђ-таки не проси, никогда и ни за что. Помни правило: преподал тебе его
брат твой Митя, от женщин погибший. Нет, уж я лучше без прощения Груше
чем-нибудь заслужу. Благоговею я пред ней, Алексей, благоговею! Не видит
только она этого, нет, всђ ей мало любви. И томит она меня, любовью томит.
Что прежде! прежде меня только изгибы инфернальные томили, а теперь я всю
ее душу в свою душу принял и через нее сам человеком стал! Повенчают ли
нас? А без того я умру от ревности. Так и снится что-нибудь каждый день...
Что она тебе обо мне говорила?
Алеша повторил все давешние речи Грушеньки. Митя выслушал подробно, многое
переспросил, и остался доволен.
-- Так не сердится, что ревную, -- воскликнул он. -- Прямо женщина! "У меня
у самой жестокое сердце". Ух, люблю таких, жестоких-то, хотя и не терплю,
когда меня ревнуют, не терплю! Драться будем. Но любить -- любить ее буду
-- уж я вижу. "Зачем же, спрашиваю, в таком случае вы меня защищать
приехали?" Наплевать на них. Тоже доктора выписали, сумасшедшим хотят меня
показать. Не позволю! Катерина Ивановна "свой долг" до конца исполнить
хочет. С натуги! (Митя горько усмехнулся.) Кошка! Жестокое сердце! А ведь
она знает, что я про нее сказал тогда в Мокром, что она: "великого гнева"
женщина! Передали. Да, показания умножились как песок морской! Григорий
стоит на своем. Григорий честен, но дурак. Много людей честных благодаря
тому, что дураки. Это -- мысль Ракитина. Григорий мне враг. Иного выгоднее
иметь в числе врагов, чем друзей. Говорю это про Катерину Ивановну. Боюсь,
ох, боюсь, что она на суде расскажет про земной поклон после четырех-то
тысяч пятисот! До конца отплатит, последний кадрант. Не хочу ее жертвы!
Устыдят они меня на суде! Как-то вытерплю. Сходи к ней, Алеша, попроси ее,
чтобы не говорила этого на суде. Аль нельзя? Да чорт, всђ равно, вытерплю!
А ее не жаль. Сама желает. Поделом вору мука. Я, Алексей, свою речь скажу.
(Он опять горько усмехнулся.) Только... только Груша-то, Груша-то, господи!
Она-то за что такую муку на себя теперь примет? -- воскликнул он вдруг со
слезами. -- Убивает меня Груша, мысль о ней убивает меня, убивает! Она
давеча была у меня...
-- Она мне рассказывала. Она очень была сегодня тобою огорчена.
-- Знаю. Чорт меня дери за характер. Приревновал! Отпуская раскаялся,
целовал ее. Прощенья не попросил.
-- Почему не попросил? -- воскликнул Алеша.
Митя вдруг почти весело рассмеялся.
-- Боже тебя сохрани, милого мальчика, когда-нибудь у любимой женщины за
вину свою прощения просить! У любимой особенно, особенно, как бы ни был ты
пред ней виноват! Потому женщина -- это, брат, чорт знает что такое, уж в
них-то я по крайней мере знаю толк! Ну попробуй пред ней сознаться в вине,
"виноват дескать, прости, извини": тут-то и пойдет град попреков! Ни за что
не простит прямо и просто, а унизит тебя до тряпки, вычитает, чего даже не
было, всђ возьмет, ничего не забудет, своего прибавит, и тогда уж только
простит. И это еще лучшая, лучшая из них! Последние поскребки выскребет и
всђ тебе на голову сложит -- такая, я тебе скажу, живодерность в них сидит,
во всех до единой, в этих ангелах-то, без которых жить-то нам невозможно!
Видишь, голубчик, я откровенно и просто скажу: всякий порядочный человек
должен быть под башмаком хоть у какой-нибудь женщины. Таково мое убеждение;
не убеждение, а чувство. Мужчина должен быть великодушен, и мужчину это не
замарает. Героя даже не замарает, Цезаря не замарает! Ну, а прощения
всђ-таки не проси, никогда и ни за что. Помни правило: преподал тебе его
брат твой Митя, от женщин погибший. Нет, уж я лучше без прощения Груше
чем-нибудь заслужу. Благоговею я пред ней, Алексей, благоговею! Не видит
только она этого, нет, всђ ей мало любви. И томит она меня, любовью томит.
Что прежде! прежде меня только изгибы инфернальные томили, а теперь я всю
ее душу в свою душу принял и через нее сам человеком стал! Повенчают ли
нас? А без того я умру от ревности. Так и снится что-нибудь каждый день...
Что она тебе обо мне говорила?
Алеша повторил все давешние речи Грушеньки. Митя выслушал подробно, многое
переспросил, и остался доволен.
-- Так не сердится, что ревную, -- воскликнул он. -- Прямо женщина! "У меня
у самой жестокое сердце". Ух, люблю таких, жестоких-то, хотя и не терплю,
когда меня ревнуют, не терплю! Драться будем. Но любить -- любить ее буду