слышал, вы мистик и были в монастыре. Я
знаю, что вы мистик, но... это меня не остановило. Прикосновение к
действительности вас излечит... С натурами как вы не бывает иначе.
-- Что вы называете мистиком? От чего излечит? -- удивился немного Алеша.
-- Ну там бог и прочее.
-- Как, да разве вы в бога не веруете?
-- Напротив, я ничего не имею против бога. Конечно бог есть только
гипотеза... но... я признаю, что он нужен, для порядка... для мирового
порядка и так далее... и если б его не было, то надо бы его выдумать, --
прибавил Коля, начиная краснеть. Ему вдруг вообразилось, что Алеша сейчас
подумает, что он хочет выставить свои познания и показать какой он
"большой". "А я вовсе не хочу выставлять пред ним мои познания", с
негодованием подумал Коля. И ему вдруг стало ужасно досадно.
-- Я, признаюсь, терпеть не могу вступать во все эти препирания, -- отрезал
он, -- можно ведь и не веруя в бога любить человечество, как вы думаете?
Вольтер же не веровал в бога, а любил человечество? (Опять, опять! подумал
он про себя.)
-- Вольтер в бога верил, но кажется мало, и, кажется, мало любил и
человечество, -- тихо, сдержанно и совершенно натурально произнес Алеша,
как бы разговаривая с себе равным по летам, или даже со старшим летами
человеком. Колю именно поразила эта как бы неуверенность Алеши в свое
мнение о Вольтере и что он как будто именно ему, маленькому Коле, отдает
этот вопрос на решение.
-- А вы разве читали Вольтера? -- заключил Алеша.
-- Нет, не то чтобы читал... Я впрочем Кандида читал, в русском переводе...
в старом, уродливом переводе, смешном... (Опять, опять!)
-- И поняли?
-- О да, всђ... то есть... почему же вы думаете, что я бы не понял? Там
конечно много сальностей... Я конечно в состоянии понять, что это роман
философский, и написан, чтобы провести идею... -- запутался уже совсем
Коля. -- Я социалист, Карамазов, я неисправимый социалист, -- вдруг оборвал
он ни с того ни с сего.
-- Социалист? -- засмеялся Алеша, -- да когда это вы успели? Ведь вам еще
только тринадцать лет, кажется?
Колю скрючило.
-- Во-первых, не тринадцать, а четырнадцать, через две недели четырнадцать,
-- так и вспыхнул он, -- а во-вторых, совершенно не понимаю, к чему тут мои
лета? Дело в том каковы мои убеждения, а не который мне год, не правда ли?
-- Когда вам будет больше лет, то вы сами увидите, какое значение имеет на
убеждение возраст. Мне показалось тоже, что вы не свои слова говорите, --
скромно и спокойно ответил Алеша, но Коля горячо его прервал.
-- Помилуйте, вы хотите послушания и мистицизма. Согласитесь в том, что,
например, христианская вера послужила лишь богатым и знатным, чтобы держать
в рабстве низший класс, не правда ли?
-- Ах, я знаю, где вы это прочли, и вас непременно кто-нибудь научил! --
воскликнул Алеша.
-- Помилуйте, зачем же непременно прочел? И никто ровно не научил. Я и сам
могу... И если хотите, я не против Христа. Это была вполне гуманная
личность, и живи он в наше время, он бы прямо примкнул к революционерам и
может быть играл бы видную роль... Это даже непременно.
-- Ну где, ну где вы этого нахватались! С каким это дураком вы связались?
-- воскликнул Алеша.
-- Помилуйте, правды не скроешь. Я конечно, по одному случаю, часто говорю
с господином Ракитиным, но... Это еще старик Белинский тоже, говорят,
говорил.
-- Белинский? Не помню. Он этого нигде не написал.
-- Если не написал, то, говорят, говорил. Я это слышал от одного... впроч
знаю, что вы мистик, но... это меня не остановило. Прикосновение к
действительности вас излечит... С натурами как вы не бывает иначе.
-- Что вы называете мистиком? От чего излечит? -- удивился немного Алеша.
-- Ну там бог и прочее.
-- Как, да разве вы в бога не веруете?
-- Напротив, я ничего не имею против бога. Конечно бог есть только
гипотеза... но... я признаю, что он нужен, для порядка... для мирового
порядка и так далее... и если б его не было, то надо бы его выдумать, --
прибавил Коля, начиная краснеть. Ему вдруг вообразилось, что Алеша сейчас
подумает, что он хочет выставить свои познания и показать какой он
"большой". "А я вовсе не хочу выставлять пред ним мои познания", с
негодованием подумал Коля. И ему вдруг стало ужасно досадно.
-- Я, признаюсь, терпеть не могу вступать во все эти препирания, -- отрезал
он, -- можно ведь и не веруя в бога любить человечество, как вы думаете?
Вольтер же не веровал в бога, а любил человечество? (Опять, опять! подумал
он про себя.)
-- Вольтер в бога верил, но кажется мало, и, кажется, мало любил и
человечество, -- тихо, сдержанно и совершенно натурально произнес Алеша,
как бы разговаривая с себе равным по летам, или даже со старшим летами
человеком. Колю именно поразила эта как бы неуверенность Алеши в свое
мнение о Вольтере и что он как будто именно ему, маленькому Коле, отдает
этот вопрос на решение.
-- А вы разве читали Вольтера? -- заключил Алеша.
-- Нет, не то чтобы читал... Я впрочем Кандида читал, в русском переводе...
в старом, уродливом переводе, смешном... (Опять, опять!)
-- И поняли?
-- О да, всђ... то есть... почему же вы думаете, что я бы не понял? Там
конечно много сальностей... Я конечно в состоянии понять, что это роман
философский, и написан, чтобы провести идею... -- запутался уже совсем
Коля. -- Я социалист, Карамазов, я неисправимый социалист, -- вдруг оборвал
он ни с того ни с сего.
-- Социалист? -- засмеялся Алеша, -- да когда это вы успели? Ведь вам еще
только тринадцать лет, кажется?
Колю скрючило.
-- Во-первых, не тринадцать, а четырнадцать, через две недели четырнадцать,
-- так и вспыхнул он, -- а во-вторых, совершенно не понимаю, к чему тут мои
лета? Дело в том каковы мои убеждения, а не который мне год, не правда ли?
-- Когда вам будет больше лет, то вы сами увидите, какое значение имеет на
убеждение возраст. Мне показалось тоже, что вы не свои слова говорите, --
скромно и спокойно ответил Алеша, но Коля горячо его прервал.
-- Помилуйте, вы хотите послушания и мистицизма. Согласитесь в том, что,
например, христианская вера послужила лишь богатым и знатным, чтобы держать
в рабстве низший класс, не правда ли?
-- Ах, я знаю, где вы это прочли, и вас непременно кто-нибудь научил! --
воскликнул Алеша.
-- Помилуйте, зачем же непременно прочел? И никто ровно не научил. Я и сам
могу... И если хотите, я не против Христа. Это была вполне гуманная
личность, и живи он в наше время, он бы прямо примкнул к революционерам и
может быть играл бы видную роль... Это даже непременно.
-- Ну где, ну где вы этого нахватались! С каким это дураком вы связались?
-- воскликнул Алеша.
-- Помилуйте, правды не скроешь. Я конечно, по одному случаю, часто говорю
с господином Ракитиным, но... Это еще старик Белинский тоже, говорят,
говорил.
-- Белинский? Не помню. Он этого нигде не написал.
-- Если не написал, то, говорят, говорил. Я это слышал от одного... впроч